— Иосиф, я вчера слышал ваш разговор с Любимовым. Ты действительно считаешь, что и к злейшим нашим врагам надо относиться всепрощенчески?

Лицо Гарбуза стало хмурым. Он помолчал немного, затем глухо сказал:

— Я считаю, что мы не должны отвечать репрессиями на репрессии.

— А я не имею в виду репрессии. Я понял тебя так, что если, скажем, в наши ряды попадет враг-провокатор и в результате...

— Да! — с жаром перебил его Гарбуз. — Да, мы и в этом случае должны проявить гуманность! Противопоставив жестокости врагов либерализм, мы покажем всему миру, что большевики пришли к власти с новым отношением к человеку.

Михайлов некоторое время молча смотрел на Гарбуза:

«Чьи мысли ты высказываешь, мой старый верный товарищ?» Еле сдерживаясь, чтобы не сорваться, он заговорил:

— Во-первых, мы, большевики, всегда были против террора как средства борьбы. Я тоже считаю, что даже в отношении врагов мы обязаны проявлять максимум выдержки и терпимости. Но — не бесконечно. Революция никогда не победит, если она не сможет при необходимости защитить себя, в том числе и с помощью силы, если хочешь, принуждения. Неужели ты, Иосиф, считаешь, что буржуазия, капиталисты добровольно отдадут народу награбленное ими богатство? Или думаешь, что большинство царских офицеров, генералов, жандармов, которые не жалели пуль для подавления непокорного народа, добровольно сдадут оружие и примирятся с новым строем? Вспомни хотя бы Чарона. По-твоему, отпусти мы его на все четыре стороны, он забросил бы свое черное дело?

При упоминании имени Чарона Гарбуз покраснел и отвернулся.

— Нет, — закончил Михайлов, — мы не должны уподобляться человеку, который, когда его бьют по левой щеке, подставляет правую. Надо уметь защищаться не только словом, но, если понадобится, то и силой. Подумай об этом, Иосиф, по-дружески прошу тебя, хорошенько подумай. Ну, а сейчас извини, мне надо идти.

Из кабинета они вышли вместе. Михайлов на минутку забежал к себе.

— Неужели мой супруг и повелитель явился? — весело спросила Соня.

— Я за тобой, дорогая, — Михайлов нежно погладил жену по голове. — Понимаешь, мне надо встретиться с Онищуком, а затем с Алимовым и Шяштокасом. Оба свидания назначены под открытым небом. Я думаю, тебе прогулка по весеннему городу будет полезной...

— Конечно, — перебила его Соня, — тем более что я буду служить вам в некотором смысле ширмой. — Лицо ее сделалось нарочито серьезным. — Другая женщина обиделась бы, узнав, что муж приглашает ее на прогулку ради какого-то своего дела. А я — не обижусь. Я знаю, что изменить ничего нельзя, поэтому, беря пример со смиренных женщин Востока, принимаю отведенную мне роль и, быстро переодевшись, следую с тобой, куда захочешь. Но все это при одном условии.

— Каком?

— Пока я буду переодеваться, ты должен поесть. Обед в кухне на столе.

— Будет сделано, товарищ женщина Востока! — козырнул Михайлов и, подчеркнуто печатая шаг, направился в кухню.

Немного погодя они вышли на улицу.

— Куда сначала? — поинтересовалась Соня.

— На Сторожевку.

Сторожевка была окраиной Минска. Узенькие улицы не освещались, и надо было все время смотреть под ноги, чтобы не угодить в какую-нибудь лужу или колдобину. Соня с грустью смотрела на покосившиеся деревянные домишки.

— Господи, даже не верится, что на эти улицы может прийти праздник.

— Ну что ты, Сонечка, а вспомни-ка те весенние дни, когда здесь ликовала революция!

— Да, но это, пожалуй, был единственный светлый момент. А если взглянуть трезво? Самая настоящая нищета! Я хотела сказать: как в деревне... Но ведь там еще хуже. Да, Миша? Когда только мы вытащим людей из этой бездонной ямы лишений, невзгод, долгов?

— Что ж поделаешь, Сонечка, наш народ угнетался веками. — Михайлов грустно улыбнулся. — Ты же знаешь, что меня избрали председателем Минского комитета Всероссийского крестьянского союза. Звучит? Ведем подготовку к первому губернскому съезду Советов крестьянских депутатов, который назначен на двадцатое апреля. Это и есть ветер перемен. О, погоди-ка, по-моему, Онищук.

Им навстречу шел мужчина в короткой куртке и высокой шапке-гоголевке. Несмотря на сумерки, Соня угадала на его лице открытую, располагающую улыбку.

— По вам хоть часы сверяй!

— Точность не является привилегией богачей, — протянул ему руку Михайлов.

— Ну что ж, сразу к делу, — переменил тон Онищук. — Через полчаса мне надо быть на очень важном совещании у господина Самойленко. Думаю, городскому комитету будет небезынтересно знать, о чем там пойдет речь, что затевают местные представители Временного правительства. А пока вот что, Михаил Александрович: фракции меньшевиков, эсеров и кадетов вступили в сговор с буржуазными националистами с тем, чтобы на предстоящем съезде ввести в Совет крестьянских депутатов как можно больше своих представителей. Особая роль в этом отводится «Белорусскому социалистическому обществу» и «Белорусскому национальному комитету», от имени которого выступает со вчерашнего дня помещик Скирмунт. Отвратительнейшая, скажу вам, личность, ярый враг большевиков. Он за социализм, но только за такой, при котором богатые станут еще богаче, а бедные — еще беднее. В ближайшее время против большевиков, а точнее против вас, Михаил Александрович, Мясникова, Ландера, Любимова, Кнорина поведут огонь различные газеты, бюллетени, листовки. Считаю, что надо подготовиться и тоже через печать дать им бой. — Онищук на мгновение задумался и коротко закончил: — У меня все.

— Спасибо. Мы подумаем, что предпринять. Есть еще одна просьба к вам, Вячеслав Дмитриевич. Население города беспокоят участившиеся случаи мародерства, грабежей и даже убийств. Дело усложнилось тем, что на свободу выпущены уголовники, которые своими действиями льют воду на мельницу наших политических противников. Особенно досаждает нам банда некоего Данилы. Имеются пока еще не до конца проверенные сведения, что Данила не кто иной, как жандармский шпик. Похоже, он был подсажен к политическим, а потом из тактических соображений переведен к уголовникам и вместе с ними вышел на свободу. Все это делалось не без ведома вашего начальника. Не исключено, что фамилия шпика — Венчиков.