Конечно, эти бифштексы мало способствовали укреплению ее нервной системы, но тем не менее в девушке чувствовалось какое-то туповатое спокойствие, которое внушало уважение. Во всяком случае, Вьоланте никогда не была в Переулке Солнца «своей».

Вместе с другими женщинами она сушила свое белье во дворе, выставляя его на всеобщее обозрение, но даже здесь имелось отличие в виде черного халата, в котором она работала в конторе и который Нунция стирала по два раза в неделю.

Если на канале было много народу и места для всех не хватало, то достаточно было Нунции крикнуть сверху: «Эй, я сейчас приду с халатом Вьоланте», чтобы женщины сдвинули свое белье и освободили ей место. Халат Вьоланте был тем знаком отличия, который приобщал Переулок Солнца к чести иметь отношение к адвокатской конторе.

— И у Вьоланте так-таки и нет парня? — опрашивали у Нунции соседки.

— А что ей с ними делать? Время только терять? — отвечала прачка. — Ей не до парней. Она должна думать о том, чтобы занять положение.

Все горячо одобряли рассудительность Вьоланте и выражали уверенность, что рано или поздно она, конечно, займет положение.

Одно время к Вьоланте пробовал подъехать Арнальдо. Казалось, что девушка как-то встряхнулась и рассталась со своей апатией. Но скоро у них, как видно, что-то произошло на верхней площадке лестницы, потому что Йетта, живущая этажом ниже, ясно слышала звонкую пощечину. С тех пор Вьоланте и Арнальдо еле здоровались.

Позднее Нунция узнала об этом и была вне себя, прежде всего потому, что вообще не слишком жаловала Арнальдо. А кроме того, просто так, за здорово живешь, никто пощечины не залепит, тем более ее дочь, которую никак нельзя было назвать вспыльчивой. И, наконец, она была взбешена тем, что узнала об этом позже всех.

С того дня она серьезно начала подумывать о том, что Вьоланте пора замуж, и именно тогда у нее родилась непреодолимая антипатия к парикмахеру. Впоследствии эта антипатия распространилась и на Блондинку, которая посмела связаться с человеком, заработавшим пощечину от Вьоланте.

Арнальдо был, что называется, парикмахером «первый класс». Он работал в шикарной парикмахерской в центре и всегда старался дать понять, что через его руки проходят самые аристократические головки в городе.

Когда была жива его мать, то часто можно было слышать, как он громко и с подчеркнутой фамильярностью перечисляет имена своих клиенток.

— Целое утро провозился сегодня с прической этой Дэдэ, — небрежно говорил парикмахер.

А мать, всю жизнь, бедняжка, торговавшая вареной тыквой и ничего не знавшая, кроме своей тележки, в которой развозила товар, разделяя тщеславие сына, громко опрашивала:

— Как ты сказал? Дэдэ? Какие все-таки чудные имена у этих аристократок! А, да ну их совсем! — и фальшиво смеялась, украдкой поглядывая на окна соседей: все ли слышат, что ее сын знаком с Дэдэ.

Находились, конечно, простаки, на — которых производили впечатление фамильярный тон, каким парикмахер говорил о великосветских дамах. Анжилен был не из их числа. Он только затягивался из своей трубочки и сплевывал. Потом смотрел на Томмазо, стучал себя пальцем по лбу и говорил:

— А ведь у тебя-то тут больше, чем у него…

Однако с появлением Блондинки Арнальдо не вспоминал уже о своих клиентках.

Нунция как-то попыталась спровоцировать его, громко спросив:

— Что это мы давно ничего не слышим ни о Дэдэ, ни о Милли? Непричесанные они стали ходить, что ли?

Но на ответе она не настаивала и скоро совсем перестала об этом думать. А вот судьба дочери беспокоила ее все больше и больше.

Вьоланте было уже больше двадцати, а на горизонте не показывалось еще ни одного претендента.

— Ничего! Мясо в лавке не залеживается, — смеясь, восклицал мясник, убежденный, что очень тонко подбадривает Нунцию.

— Да, в этом деле вам и карты в руки, — язвила Йетта. — Вы и кости сбагрите за милую душу.

— Как это? — вскидывалась Нунция. — Вы что же, хотите оказать, что моя дочь — мешок с костями?

— Нет, что вы, совсем нет! — спешила успокоить1 ее Йетта.

— Какие уж там к лешему кости! — примирительно замечал мясник. — Съесть столько бифштексов и… Не смешите меня! Я могу смело сказать, что мясо у нее первый сорт! — восклицал он, заливаясь смехом и хватаясь за живот, но в то же время не спуская глаз с весов и быстро подсчитывая в уме, сколько нужно взять за взвешиваемый кусочек.

Нунция просто бесилась.

Выходила замуж последняя дочь Саверио, этот заморыш, на которую и посмотреть-то — жалость берет. Кто знает, может, даже Зораида когда-нибудь выйдет замуж. А вот Вьоланте у нее еще в девках.

— Почему? — недоумевала Нунция и выходила из себя, безуспешно пытаясь найти ответ.

Когда мясник переделал заново свой магазин, и у него появилась новая витрина на углу улицы делла Биша (неизвестно, правда, для кого, потому что окрестные жители питались в пансионах), когда он поставил себе телефон и завел кассу, он начал поговаривать, что не худо бы завести и кассиршу, которая бы вела счетоводство и сидела за кассой. Он без конца твердил об этом, но никак не решался нанять женщину, потому что ему совсем не улыбалась мысль платить ей жалованье.