— А что тут странного? — ядовито вставил кто-то из присутствующих. — Зятек-то ее ведь ремовский.

Таким образом, бедная Нунция поняла, что если она хочет рассеять эти подозрения, ей придется стать болельщиком, невзирая на свои шестьдесят лет.

Теперь, встречаясь с Йеттой, она не упускала возможности завести разговор на спортивную тему:

— Ну как, нашли крайних? — спрашивала она.

— Скоро найдем.

— Маргерита говорила, что полузащитники уже есть.

Но вот после волнений, страхов и споров великий день наступил.

Заря еще только легонько постучалась в окна, осветив пока одну сторону переулка, а глаза всех были уже открыты, все с огромным нетерпением ждали необычного зрелища, исполненные отчаянной решимости победить.

9

В это утро женщины переулка под разными предлогами постарались задержаться в лавке Густо, и не только затем, чтобы полюбоваться на Вьоланте за кассой, но главным образом желая насладиться встречей матери с дочерью.

Конечно, Нунция не откажется сегодня от своей обычной воскресной покупки и зайдет за мясом. Каждому хотелось увидеть, как она будет платить в кассу и пересчитывать сдачу, полученную от Вьоланте.

Но Густо уже понял истинную причину медлительности своих покупательниц и во всеуслышание заявил, что мясо Нунции он подарит. Это лишило предполагаемое зрелище всякого интереса, и разочарованные женщины уже, направились к выходу, когда в витрине, выходящей на улицу делла Биша, показалась голова Нунции.

— Привет молодоженам! — весело крикнула она, проходя мимо.

— А мясо? Мяса разве вы не купите?

Нунция показала сверточек, завернутый в желтую бумагу.

— Уже купила.

В лавке вдруг наступила тишина. Вьоланте в изумлении открыла глаза и уставилась на мать, а Густо стал серьезным. Нунция поняла, что нужно объясниться.

— Такая уж я уродилась, — сказала она. — Не могу не ругать то, что покупаю. Вот нравится мне ругать, и все тут. Искони веков так делала, сколько лет хожу, столько и ругаюсь. Он-то это прекрасно знает! А теперь что я должна делать? Помалкивать! Ну вот я и переменила лавку.

— Изверг рода человеческого! — заорал мясник, красный как рак. — Что, я вам плохо угождал? А теперь-то уж и говорить нечего: в лепешку расшибусь!

— Ну это еще как сказать, — возразила Нунция. — Раньше вы мне угождали — по крайней мере вы так говорите, — а я все равно ворчала. Мясо мне так вкуснее казалось. Я с вами торговалась, называла вас разбойником. А теперь не могу, ничего не могу сказать. Какое же после этого мясо? Конечно, не ахти как удобно: ходить-то ведь дальше приходится, но ничего не попишешь!

— В хорошеньком виде вы меня выставили перед коллегой! — кипятился Густо. — Очень умно!

— Подождите вы… Я ведь другому мяснику объяснила, почему должна у него покупать…

— Объяснили?! А моя репутация ничего не стоит?

— А моя свобода, по-вашему, дешевле?

Женщины, ожидавшие встречи Нунции с дочерью как развлечения, не обманулись. Вышло даже занятнее, чем они думали. Густо был вне себя, даже Вьоланте начала обнаруживать признаки волнения. Но тут соседки Нунции, всегда готовые стать на защиту своей подруги, потащили её из лавки и всей гурьбой, с прачкой во главе и Йеттой в арьергарде, вышли в переулок.

— Молодец! Здорово вы ему все выложили, этому разбойнику, — начала было Йетта, которая ничего не поняла из предыдущего разговора, но тут ударил колокол, и женщины бросились врассыпную по своим домам. Через полчаса переулок наполнился ароматом воскресного супа.

Вместе с полуденной жарой на улицы опустилась тишина, которая, впрочем, длилась недолго. Скоро они буквально наводнились лотками бродячих торговцев, набежавших, чтобы конкурировать с Безансоной в тот единственный день, когда она могла бы прилично заработать. Если же миновать заграждение из плетёнок с жареными каштанами и миндалем, оставить позади гроздья воздушных шариков, пронзительный визг дудок и свистулек; повернуть за угол улицы делла Биша, туда, где предместье переходит в обширный пустырь и, кажется, облегченно вздыхает, как человек, который, наконец, выбрался на волю, если пойти немного дальше, туда, где прачки обычно сушат свое белье, то можно увидеть огороженное кольями, веревками и флажками пространство, изображавшее сейчас стадион…

На остальной части пустыря, вплоть до канала, разместилось убогое подобие «луна-парка», где и должен был состояться праздник.

Однако священник допустил две ошибки. Во-первых, неудачно было выбрано время. На пустыре, лежавшем на самом солнцепеке и пышущем удушливой духотой, было еще слишком жарко. Вторая его ошибка касалась кружек для добровольных подаяний прихожан. Этих кружек на поле было очень мало, и их просто не замечали.

Пожилые женщины, надевшие темные платья, в которых жара, и без того сильная, становилась просто невыносимой, непрерывно обмахивались бумажными веерами и без конца вытирали платками потные лица. Кто располагал хоть какими-нибудь деньгами, покупал у Ренато (который сейчас превратился в импровизированного бродячего бармена) теплый лимонад, нанося тем самым страшный ущерб кружкам священника. Заметив корзинку в руках Ренато, Маргерита улыбнулась и шепнула Йоле: