Он утешался этой иллюзией и каждый раз откладывал покупку.

У Йетты в окне были разбиты два стекла, их нужно было вставлять. Два стекла! Целый капитал. Выбили их ребята, когда играли во дворе в мяч, но ее убеждали, что стекла вылетели от ветра, а раз сорванцов не поймали на месте преступления, ей ничего не оставалось, как вставлять самой. Об этих стеклах она твердила все время:

— Да, еще стекла вставлять нужно!

Саверио беспокоила печь. Та, что у него была, совсем развалилась, так что огонь свободно проникал в дыры и трещины.

— Вот ведь прорва! — жаловался сапожник. — Целый капитал сжирает!

— Да какой у тебя капитал? — вмешивался Ан жилен. — Не смеши меня. И это он называет капиталом! Какие-то несчастные две коробки гвоздей, фунт гнилой кожи да охапка драных ботинок, из которых и одной целой пары не выйдет. Капитал!

Только Анжилен жил ничего себе (как все говорили), потому что получал пенсию — не бог весть какую, но достаточную, чтобы не умереть с голода. А кроме того, несколько городских фирм, которые он знал, доверяли ему особые поручения, заключавшиеся в том, что он должен был периодически заходить к неаккуратным клиентам (что Анжилен делал с упорством, поистине достойным всяческих похвал) и торопить их с уплатой долгов по старым счетам. С тех сумм, которые удавалось выцарапать, он получал комиссионные. Одним словом, старик устроился.

— Ну, сегодня у нас кое-что выгорело, радостно говорил он, когда выпадал удачный день. Это значило, что он кого-то долбил и долбил до тех пор, пока тот не решил, наконец, уплатить старый долг, чтобы только отделаться от назойливого старика.

Больше всех отчаивалась Йоле.

— Сущее наказание растить детей порядочными людьми! кричала она. — Честное слово, наказание! Если мне когда-нибудь придется еще родить, так я постараюсь воспитать жулика. Только жулики у нас и живут.

— Ну если вы только из-за этого расстраиваетесь, то у вас еще есть время перевоспитать ваших, — шутливо замечал кто-нибудь.

— Вот еще! Чтобы видеть, как они попадут за решетку? — восклицала женщина уже совсем другим тоном. — Это только так говорится. А по мне, пусть уж лучше мой ребенок умрет, чем угодит в тюрьму.

Нунция поддакивала, и Йоле продолжала:

— Троих я уже выкормила своим шитьем. Ведь того, что муж на железной дороге зарабатывает, еле-еле хватает, чтобы за квартиру заплатить и самому ему прокормиться, когда он в отъезде, да, может, еще на пару ботинок. А все-таки троих я уже на ноги поставила. Устроились они на работу и только, слава богу, стали получать жалованье, нате вам — их увольняют и говорят, что они больше не нужны! Поэксплуатировали моих ребят, а потом выкидывают их на улицу!

С тех пор как с фабрики уволили Джорджо, она не знала ни минуты покоя.

Нунции были понятны эти заботы, и она старалась успокоить Йоле, говоря, что у всех свои беды, у одних — одни, у других — другие.

— Вот вы мучаетесь со своим одеялом, — замечала в ответ Йоле. — Обратитесь к дочери. Теперь они у нее есть, денежки-то.

Но Нунция скорее бы умерла, чем обратилась к Вьоланте. Она уже натерпелась унижений, когда старалась помочь несчастной Марии.

— Знаете, что говорит ваш зятек? — сообщила однажды возмущенная Йетта. — Он говорит, что мы не люди, а стрекозы. Как лето — мы поем, а настают холода, начинаем жаловаться.

— А вам бы ему ответить, что, мол, стрекозы мясо не едят и с сегодняшнего дня нашей ноги не будет у него в лавке, — ввернула Йоле.

Нунцию это встревожило. Она знала, что весь переулок настроен против Густо. Достаточно одной его неосторожной фразы, и он останется без покупателей.

— Синьора Бертранди то же самое говорит, — с жаром продолжала Йетта. — Все господа так говорят.

— На то они и господа, — спокойно заметил Анжилен. — Все они так думают, а вот помочь, дать что-нибудь — шиш. Мы есть и останемся нищими, но мы свободны от рабства денег.

Женщины снисходительно смотрели на него и продолжали разговор.

— Посмотрите, что мы сделали для несчастной Блондинки, — снова заговорила Йоле. — Если хорошенько подумать, то только сумасшедшие могут так поступить. А мы сделали и довольны.

Тут Анжилен пожелал кое-что уточнить.

— Сделали? — переспросил он. — Правильно, сделали, да только, если разобраться, сделали вы не так уж много. Кто выложил денежки, так это Темистокле, а на него наплевали.

— Как, а учитель? А учитель-то? — воскликнуло сразу несколько голосов.

— Ну и учитель, согласен. Только он тоже, боюсь, прошляпил свои похороны.

Со всех сторон по адресу Анжилена послышались протесты и возмущенные возгласы. Как он смеет так говорить? Учителя похоронят; да еще как! Раз подписали, значит выполнят.

Шум прервал Саверио.

— Бог видит и провидит, — заметил он. — Он видит, кто мы и что мы делаем. Он держит нас в нищете, потому что дай он нам достаток, мы таких чудес натворим, какие ему и не снились!

Все удовлетворились этим признанием своих заслуг, успокоились и мало-помалу забыли о своих бедах.