– И что, у него не было ни детей, ни жены?

– Тогда не было. Он ведь всю жизнь был влюблен в мою мать, много раз делал ей предложение. Но она хранила верность памяти отца… Получается, что и после нашего отъезда дядя Дитер так и не женился.

– Мама, – Владимир взял ее ладонь над столом и тихонько сжал ее, – но мы ведь не откажемся от его предложения, правда? Такой шанс бывает один раз в жизни, его нельзя упускать!

– Я не знаю, Володя. – Наталья Евгеньевна осторожно высвободила руку. – Все так сложно… Скорее всего, тебе не разрешат ехать. Не так уж сильно у нас тут все изменилось, как это кажется…

– Но попробовать-то надо! – Его глаза загорелись. – Значит, так: сейчас пишем дяде Дитеру ответ, потом помчимся в ОВИР, узнаем, какие нужны документы…

– Помчишься, – с грустной улыбкой поправила она.

– Хорошо, – с готовностью согласился сын. – Я все разузнаю сам. А потом мы…

– Не мы, а ты, Володя. Я никуда не поеду.

– Как? Почему? Такая возможность…

– В том числе и потому, что у тебя одного будет больше шансов уехать.

– Но, мама…

– И все, хватит об этом. У тебя есть четверть часа на то, чтобы написать ответ на письмо. Если успеешь за это время, я смогу по дороге на работу зайти на почту и отправить.

Мама оказалась права. Несмотря на то что приглашение от дяди пришло очень быстро, на подготовку к поездке ушло больше полугода. А началось все с беседы в институтском первом отделе. В то время при кадровой службе каждой организации существовал отдел, отвечавший за благонадежность сотрудников, – местный КГБ, как шутили у них в институте. И, разумеется, первым отделом связь научных институтов с системами безопасности не ограничивалась. В каждой лаборатории, в каждом секторе были внештатные осведомители. А руководящие должности в НИИ очень часто занимали отставные работники органов. Никого не смущало, что они раньше не имели никакого отношения к науке и ничего не понимали в ихтиологии, речном транспорте, искусстве и так далее. По городу ходили слухи, что только акушерско-гинекологическому институту удалось отказаться от предложенной сверху кандидатуры директора. Академики и профессора тактично, но настойчиво заявили: извините, у нас дело тонкое, и вы, несмотря на ваши таланты, в нем не разберетесь. В Большом доме подумали и не сразу, но все-таки согласились.

В кабинет к Валерию Львовичу, низкорослому дядьке с одутловатым лицом и ранней лысиной, Владимира вызвали спустя всего лишь несколько дней после первого посещения ОВИРа. А ему-то казалось, что на работе еще никто не знает о его планах!

– Ну что, молодой человек, в Швейцарию, значит, захотели. – Это был не вопрос, а утверждение.

– Да, – кивнул Володя. – Получил приглашение от троюродного дедушки из Берна.

– Да уж, с родственниками тебе повезло… – язвительно заметил Валерий Львович. – Матушка «из бывших», реэмигрантка, отец десять лет отсидел за политику. Дед троюродный, швейцарец этот самый, сотрудник министерства иностранных дел…

– Был когда-то. Но теперь он на пенсии. Ему за восемьдесят, он очень одинок, вот и захотел повидаться с родными.

– «Родными»… – усмехнулся собеседник. – Давно ли он тебе родным стал?

– Всегда был, только мы ничего не знали друг о друге. Что же здесь плохого, что мы нашлись? – Владимир почувствовал, как в нем начинает закипать раздражение.

– Что плохого? Да ничего, конечно, плохого в этом нет. Только где эти твои родные были, когда мы здесь страну поднимали или когда фашистов гнали, а? Получается, когда трудно было – в кусты, а теперь – пожалуйте в гости?

– Фашистов не только мы одни гнали, и в других странах тоже земля под ногами горела, – ответил Владимир.

– Это, что ли, в твоей Швейцарии земля у них под ногами горела? – Валерий Львович встал, прошелся по кабинету, снова сел. – Да они все годы нейтралитет соблюдали, пока мы проливали свою кровь!

Володя отлично знал, что ни капли своей крови Валерий Львович на войне не пролил. Хотя бы потому, что лет ему было чуть больше сорока. Ему многое хотелось высказать этому отвратительному типу, но он сдерживал себя, понимая: одно неосторожное слово – и поездки не видать как своих ушей. И он благоразумно заявил:

– Я о Франции говорил. Там мой родной дед, мамин отец, сражался под знаменами генерала де Голля. И геройски погиб в борьбе с фашизмом. Да, он был француз, но у меня есть все основания им гордиться.

В кабинете повисла напряженная пауза. Володя настороженно ждал – что будет дальше? О чем его еще спросят, в какое больное место попытаются ударить?

Человек напротив долго молчал, курил, словно раздумывая о чем-то, затем взял на столе какие-то бумаги, принялся их изучать. Володя сидел не шелохнувшись.

– Ладно, Владимир Павлович, – проговорил наконец собеседник, не отрываясь от бумаг. – Ступай. Вызовем, когда будет надо.

И Володя понял, что выиграл первый бой.

Через некоторое время его действительно вызвали – на институтское партийное собрание. Его вопрос был последним на повестке дня. Собрание проходило в пятницу, после работы, все нервничали, поглядывали на часы, особенно мужчины, которых в зале явно было большинство, – через час по телевизору должен был начаться футбол.