Однако парторг, судя по всему, спортом не интересовался, и спешить ему было некуда. Он неприязненно взглянул на Владимира и с места в карьер напустился на него:

– На Запад, значит, потянуло? Не стыдно тебе? Государство вас воспитало, вырастило, выучило – а от вас никакой благодарности!

Сидевший рядом с ним Валерий Львович молча ядовито улыбался. В глазах «прозаседавшихся» появилась вселенская тоска. Люди поняли – это надолго.

– Вы так говорите, точно я в эмиграцию собрался, – стал защищаться Володя. – Я ж не насовсем в Швейцарию хочу поехать. А только на две недели. Родственника навестить, мир посмотреть…

– Знаем мы ваше «мир посмотреть»! – не дал договорить парторг. – Небось прибарахлиться охота. Сейчас времена изменились, разрешили по заграницам ездить, а вы и рады. У вас, у молодых, только одно на уме – шмотье импортное, «Леви Страусы» да «Адидасы»! Слышал небось выражение: «Сегодня носит «Адидас», а завтра родину продаст»?

– Я его по-другому слышал, – скромно проговорил Владимир, опустив глаза. – «Если носишь «Адидас» – тебе любая девка даст».

Это был удачный ход. Зал взорвался одобрительным мужским хохотом, и парторг, как ни крепился, не мог сдержать улыбки. Валерий Львович побагровел от досады. Парторг пожал плечами, хотел было еще что-то сказать, но не стал и только махнул на Володю рукой – черт, мол, с тобой, иди отсюда. На том партсобрание и закончилось.

Потом была беготня, сбор многочисленных непонятно кому и зачем нужных справок в жэке, загсе, архивах… Были собеседования в райкоме и бесконечные походы в Василеостровский ОВИР, начальника которого, как узнал Володя, звали Олег Васильевич Иванов, и оттого местные остряки расшифровывали аббревиатуру вверенного ему учреждения, как «Олег Васильевич Иванов Разрешил». Не обошлось и без визитов в Большой дом, где упирали на то, что здесь, в СССР, у Владимира остается мать – уже немолодая и не отличающаяся крепким здоровьем. Но он все выдержал, выстоял и не совершил ни одной ошибки. И настал день, когда самолет швейцарских авиалиний с пассажиром Яковлевским на борту вылетел из Пулкова и через несколько часов совершил посадку в Цюрихе.

Дядя Дитер, энергичный, подтянутый, выглядящий не старше шестидесяти лет, сам встретил его с табличкой в руках, помог быстро справиться со всеми формальностями и лично отвез домой в собственном «Фольксвагене».

Володя пробыл в Швейцарии две недели. Поездка произвела на него ошеломляющее впечатление, и дело было даже не в пресловутом благополучии, не в уровне жизни, который так кардинально отличался от того, что царил у него на родине. Да, жившие тут люди питались деликатесами, прекрасно одевались, обитали в комфортных шикарных домах и разъезжали на дорогих машинах по хорошим дорогам. Но главное было в другом. Эти люди были свободны. Свободны говорить, думать и делать то, что хотят. Свободны путешествовать по всему миру, куда заблагорассудится, без долгих предварительных хлопот и унижений. Свободны зарабатывать своим трудом столько, сколько им нужно, и не бояться, что их посадят в тюрьму.

Здесь, на Западе, люди были совсем иными. Уверенными в себе, улыбчивыми, дружелюбными, открытыми. Им не нужно было тратить нервы на очереди и ужасающую давку в общественном транспорте, у них хватало времени и сил не только на работу, но и на общение, на полноценный отдых, на то, чтобы окружить себя красотой и постоянно поддерживать ее.

Берн показался Владимиру сбывшейся сказкой, настоящим раем на земле. Стоял октябрь, в Ленинграде уже было холодно и сыро, небо, серое, как гранит, одевающий Неву, плакало мелким дождем со снегом, под ногами хлюпала слякоть – а здесь сияло солнце, и повсюду, на каждой улице и площади, цвели цветы, точно в мае. Родной город Владимира тоже был прекрасен, но Берн… Берн с его восхитительным сочетанием древности и современности оказался вне конкуренции.

Целыми днями очарованный Владимир бродил по оживленным улицам и набережным, любовался старинными зданиями, живописными аркадами и колоннадами, под которыми так хорошо прятаться от осенних дождей, средневековыми башнями, великолепными мостами и фонтанами, готическими соборами и протестантскими храмами в стиле барокко. Как любой попавший в Берн россиянин, он тоже попытался разыскать Блюменштрассе, знаменитую Цветочную улицу, где, согласно культовому фильму, некоторое время жил и покончил с собой герой блистательного Евгения Евстигнеева, профессор Плейшнер. Но это не удалось. Местные жители, разумеется, не смотревшие «Семнадцать мгновений весны», только разводили руками. А маленькие тихие улочки Берна все, как одна, напоминали Блюменштрассе и, несмотря на осень, утопали в цветах.

Скромная по западным меркам четырехкомнатная квартира Дитера Алье находилась в исторической части города, на одной из самых красивых и знаменитых улиц – Kramgasse, недалеко от музея Альберта Эйнштейна. Комфортабельность жилища швейцарского пенсионера просто поражала. Чего у него только не было! Стиральная машина, которая не только стирала, но и высушивала белье, микроволновка, тостер, машина для мойки посуды, огромный телевизор с великолепным качеством изображения, видеомагнитофон, радиотелефон… После девятиметровой коммунальной кухни и очередей в ванную с газовой колонкой все это казалось фантастикой.

С дедом, которого Владимир по примеру матери называл дядей, они очень быстро сделались друзьями. Было смешно, что раньше в воображении ему почему-то рисовался дряхлый, чопорный и педантичный старик. Реальный Дитер Алье ничем не походил на этот образ. Он был активен и жизнерадостен, плавал, ходил на лыжах, шутил, был совсем не прочь выпить, любил вкусно поесть и до сих пор помнил русские песни, которые пела когда-то Ольга Петровна, бабушка Владимира.

Встретив друг друга, родственники проводили целые часы в задушевных разговорах. Языкового барьера почти не было – стараниями Натальи Евгеньевны Владимир свободно владел немецким. Дядя Дитер много рассказывал, но еще больше расспрашивал. Ему хотелось знать все. И о самом Володе, его интересах, взглядах, мечтах, его друзьях и девушках, его планах на будущее. И о подробностях жизни матери, которую дядя называл Натали, и о судьбе бабушки, чье имя Дитер произносил твердо, пропуская мягкий знак, – Олга. Поскольку Ольга Петровна умерла еще до его рождения, Владимир мог рассказать о ней не слишком много и исключительно со слов матери, но даже эти крохи информации, по-видимому, были очень значимы для пожилого собеседника. Над ее последними фотографиями, которые передала мама, Дитер заплакал.