— Тебе больно?

От молчания ребенка Гермионе стало не по себе. Дети так себя не ведут. Это ненормально. Хотя, может быть, у нее шок. Гермиона подтянула ей гольфы, поправила бантики на темных косах до плеч, привлекла девочку к себе и обняла:

— Все будет хорошо. Честное слово. Ты со мной. Где твои родители? Ты потерялась?

Малышка доверчиво, словно котенок обняла ее за шею. В груди у Гермионы разлилось блаженное тепло. Девочка отстранилась и снова взяла ее за руку.

— Ты меня понимаешь? — восточная внешность виновницы дорожно-транспортного происшествия наводила на мысль о том, что девочка иностранка и попросту не понимает английского языка. Гермиона уже почти пожалела, что волшебством отвела людям глаза и пошла за ней. Надо было дождаться полицейских и сдать ребенка с рук на руки. А теперь что делать? — Ты знаешь куда идти?

Маленькая азиатка вытянула вперед руку с ладонью обращенной вверх и посмотрела на Гермиону. Та, оглядев свои разорванные на коленках джинсы и испачканную кофточку, тяжко вздохнула, но решила заняться собственным гардеробом позже и двинулась за девочкой. Шли они долго. У Гермионы уже начали гудеть ноги и кружиться голова от припекающего весеннего солнца:

— Может быть все-таки на метро? Похоже, мы так скоро до станции Вест-Бромптон дойдем. Там хоть прохладно…

Девочка остановилась, задумалась на мгновение, а потом словно годовалый малыш, не умеющий говорить, потянулась вверх, к мисс Грейнджер и поманила ее обеими руками. Жалобное выражение лица девчушки в купе с уныло повисшими косичками резанули по сердцу, словно ножом. Кряхтя и охая, Гермиона взвалила ее на закорки. Поудобнее подхватывая под коленки свою ношу, прижавшуюся к спине и обнявшую за шею, лучшая студентка Академии пробурчала:

— Знаешь, как тебе повезло? Обычно ездовые гриффиндорки на земле не валяются. Надеюсь, ты знаешь, куда мы идем.

Спустя еще полчаса, ведомая указующей ладонью девочки, Гермиона добрела до дверей маленького магазина, зажатого двумя многоэтажными кирпичными домами. В витрине пылились бумажные фонарики, переливались всеми цветами радуги огромные расписные веера, а перед дверью глухо роптала деревянная «музыка ветра». Гермиона сразу поняла, что они пришли. Девочка соскользнула с ее спины и встала рядом. Из прохладного полумрака сувенирной лавки им навстречу вышла древняя старуха, одетая в серое кимоно. Седые пряди патлами свисали по бокам от ее изборожденного морщинами лица, похожего на чернослив. Малышка подошла к ней, взяла за иссохшую руку с узловатыми подагрическими пальцами и подняла голову, заглядывая в выцветшие глаза.

— Она говорит «спасибо», гайдзин.

Голос старухи был скрипуч. Гермиона провела ладонью по взмокшему на жаре лбу:

— Как же вы отпустили маленькую девочку одну? Она ведь могла погибнуть. Где ее родители? Она совсем по-английски не говорит? Вам надо лучше смотреть за ней.

— Никто не может удержать будущую итако. Та-что-видит ходит своими путями.

Гермиону прошиб холодный пот. Девочка стояла рядом со старухой и все так же спокойно смотрела на нее.

— Она говорит, ты заслужила награду.

— Мне ничего не надо, — Гермиона попятилась, замотав головой. — Вы просто берегите ее.

— Она говорит, ты не должна отказываться. Она тебе нужнее.

Гермиона в беспомощности смотрела на девочку. Старуха на минуту зашла в магазин и вернулась со старой, потрепанной книгой. Её страницы переплетал кожаный шнурок. Гермиона неуверенно взяла протянутую вещь, провела пальцами по бумаге: нежная, бархатистая, тонкая, словно увядающая кожа, она ласкала, дарила почти чувственное наслаждение, заставляя прикасаться к себе еще и еще. Причудливые японские иероглифы, любовно выписанные неведомым умельцем, спускались аккуратными столбиками, похожими на замысловатый орнамент. Рисунки, выполненные разноцветной тушью, за многие годы так и не потеряли яркость красок.

— Она давно хранится в нашей семье. Ее читала еще мать моей матери, а та уже и не помнила, сколько поколений назад была написана Hiden Senbazuru Orikata…

— Я не могу взять столь ценную вещь, — Гермиона с трудом закрыла книгу.

— Та-что-видит говорит, что это не навсегда. Ты вернешь ее, когда придет срок.

— А… когда он придет? — Гермиона смотрела в бесстрастные глаза молчащей девочки. Надтреснутый голос старухи сливался с мерным перестуком «музыки ветра»:

— Ты узнаешь сама. Вы еще встретитесь. Один раз.

— Почему… почему она все время молчит? — Гермиону трясло. — Она немая?

— Нет. Та-что-видит говорит, только ты не слышишь. Итако не может быть немой, потому что люди должны слышать то, что им хотят сказать духи. Все итако рождаются слепыми.

Гермиона вцепилась обеими руками в книгу, кивнула девочке, склонившей голову к плечу, словно прислушивающейся к чему-то, повернулась и, спотыкаясь, пошла по переулку.

Буквально через несколько минут она вышла к перекрестку Норт-энд-Роуд с Уолхэм-гроув, где вытащила малышку из-под колес автомобиля. Гермиона сразу заметила сверток с картиной, который отбросила в момент падения. Словно во сне, она подняла его и пошла дальше по тротуару. Дойдя до ближайшего книжного магазина, Гермиона мгновение помедлила на пороге, а затем решительно толкнула дверь. Звякнул колокольчик. Не обращая внимания на удивленные взгляды, которыми посетители провожали ее, растрепанную, в порванных джинсах, в грязной кофте, с пыльными разводами на лбу и щеках, прошла прямо к прилавку:

— Здравствуйте. У вас есть самоучитель японского языка?

========== Глава 2. Отражение в зеркале. ==========

2008 год, январь

— И как это прикажете понимать?

Профессор зельеварения Северус Снейп, бывший Пожиратель Смерти, бывший директор Хогвартса, бывший шпион… в общем, бывший, нахмурив брови, смотрел на Гермиону Грейнджер.

— Доброе утро, профессор, — краску на лице Гермионы можно было бы принять за смущение, если бы не спокойный, почти деловой тон.

— Утро по определению добрым быть не может. Какого черта я шел на четвертый этаж, а попал в эту халупу?