Федя растерянно оглядел открытый песчаный берег, вытоптанный десятками маленьких ног, старые, почерневшие домики, поляну с шестом, на котором развевался флаг пионерского лагеря. Она ушла, не простившись, не сговорилась о будущей встрече. Так еще не случалось, и Федю охватило беспокойство. Ему казалось, что Игорь ничего не заметил. Всю дорогу от лагеря до Семи Братьев Игорь рассказывал Феде смешные истории. Но Федя все хмурился, и Игорь наконец сказал:

– Ну, я устал отвлекать тебя от горьких мыслей! Посердится и перестанет. Это она из-за Машеньки.

И только теперь Федя понял, что других причин для обиды не было. Он расстроился еще больше и отказался идти к Марии Владимировне. Засветло он забрался на сеновал, в душистое, свежее сено, и от огорчения уснул.

Сане, наоборот, не спалось в эту ночь. Она ворочалась с боку на бок, садилась и с нетерпением вглядывалась в темные окна, ожидая рассвета. Но рассвет не приходил раньше времени, и в комнате стояла темнота, только белели подушки на кроватях подруг, скатерть на столе да салфетки на этажерке.

Игорь пошел к Марии Владимировне один.

Она встретила его на террасе. В одной руке у нее был букет свежих полевых цветов, в другой – наполненная водой стеклянная банка. Приветливо улыбаясь, она поставила банку на перила террасы, осторожно опустила в нее цветы и, обтерев руку о перекинутое через плечо полотенце, протянула ее Игорю.

– А где же Федя?.. И Саню хотели привести.

– Не получилось ни у того, ни у другой. Придут в следующий раз.

– Проходите, Игорь (прежде, в школе, она звала его на «ты»). Я только сейчас заметила, как вы изменились.

Она пошла впереди Игоря, в черной юбке, в белой простенькой кофточке, тонкая и легкая, неслышно ступая по полу белыми босоножками.

Игорь считал, что жилище всегда носит следы характера его обитателя, и потому с особым вниманием оглядел просторную комнату Марии Владимировны.

– Что можно сказать о вас по этой комнате? – усаживаясь на стул, вслух продолжал Игорь свою мысль.

Маша остановилась и изумленно подняла густые черные брови.

– В комнате нет ничего лишнего. Значит, вы любите в жизни самое главное и не распыляетесь по мелочам. Здесь просторно. Следовательно, натура у вас широкая, – продолжал Игорь и, взглянув на банку с цветами, которую Маша все еще держала в руках, добавил: – И поэтическая.

Он вскочил. Взял цветы из ее рук, поставил их на окно и сел на прежнее место.

Маша засмеялась, опустилась на стул напротив Игоря и, облокотясь на стол, с любопытством стала разглядывать его.

Окно было открыто. Ветерок слабо шевелил белую занавеску. На улице кто-то играл на гармонике, слышался смех приближающейся молодежи, шаги, песни.

Вот веселая компания подошла к дому, прошла мимо. Все тише и тише звучали слова песни и веселый смех. Наконец все смолкло.

Игорь приблизился к окну. Откинул занавеску. Смеркалось. На улицах ни души. Одиноко стояли разделенные огородами серые низкие дома.

– Как непривычно тихо после Москвы… – задумчиво сказал он.

– Да, здесь всегда очень тихо, особенно зимой, – ответила Маша.

– И вас не тяготит эта тишина? Вам не скучно? – спросил Игорь.

– Нет, не тяготит. Здесь те же люди. Дело у меня интересное. Мне некогда скучать. Может быть, и вам придется работать в селе. Окончите институт и приедете в Семь Братьев. Вот тогда узнаете, что жить здесь совсем не скучно!

– Никогда! – горячо воскликнул Игорь. – Я останусь в Москве.

– В Москве?! – Маша покачала головой. – Это не хорошо, Игорь. Надо обязательно возвратиться в родной край.

– Литератору не только в деревне, но даже в провинциальном городе жить трудно, – возразил Игорь. – Литератор должен вращаться в водовороте культурной жизни своей родины, иначе он рискует отстать, а для него это самое опасное.

– А мне кажется, для литератора самое опасное другое, – горячо возразила Маша и тоже встала. – Самое опасное, мне кажется, это не знать жизни. В Москве есть смысл жить тому литератору, который уже многое видел в своей жизни.

– Жизнь везде можно изучить, Мария Владимировна.

– Можно, но… – Маше не удалось договорить, потому что раздался стук в дверь. Она вспыхнула и так стремительно бросилась к двери, будто целый вечер ждала этого негромкого стука. Она не ошиблась.

Это был Никита Кириллович. В вечерних сумерках комнаты он увидел Игоря и отказался войти.

– Не буду мешать вашей беседе, – сказал он. – Я на минуту…

Он заметил в глазах Маши волнение, но не знал, чем оно вызвано: встречей с ним или разговором с тем незнакомым юношей, который сидел у окна в непринужденной позе часто бывающего здесь человека. С тех пор как Маша приходила на стан, Никита Кириллович понял, что не безразличен ей, но боялся об этом даже думать. Она казалась ему совершенством. Себя же он считал неучем.