Федя всегда мирился с недостатками характера Игоря, относился к ним так же, как взрослый относится к детским капризам и причудам, считая, что ребенок вырастет и поумнеет. Но на этот раз терпение его иссякло. Федя рассердился:

– Таких, как ты, Игорь, после школы надо было в обязательном порядке отправлять на производство, а к вузам и близко не подпускать.

– За что такая немилость? – спокойно спросил Игорь, вслед за Федей перелезая через жерди огорода.

– Чтобы научиться уважать чужой труд, чужие мысли; чтобы, наконец, с жизнью столкнуться; чтобы барчуки не росли в советское время! Понял?

– Понял! – равнодушно ответил Игорь. – Может, свернем к речке, искупаемся или просто посидим на берегу?

Федя молча пошел между грядами в ту сторону, где в зеленых берегах блестела река.

«Как с гуся вода, – думал он, – и это тоже потому, что на мнение других ему наплевать. Хоть бы ответил что-нибудь, а то молчит как рыба».

Они подошли к Звонкой. Река серебрилась, нежилась под солнцем, будто радушно приглашая окунуться, поплавать, почувствовать телом, разгоряченным августовским зноем, ее ни с чем не сравнимую прохладу.

Игорь скинул одежду и с разбега бросился в воду головой вниз. На мгновение он скрылся под водой, потом вынырнул, отфыркиваясь и потряхивая головой.

Федя не мог усидеть на берегу. Он тоже разделся, прыгнул в реку и поплыл, широкими взмахами рук рассекая воду.

Они выбежали на берег и улеглись рядом на траву.

Долго лежали молча.

– Скоро ты возвратишься в Москву… Чем же ты будешь заниматься еще, кроме учения?

– Я у тебя сегодня вроде подсудимого, – усмехнулся Игорь. Он сорвал осоку, зажал ее между пальцами, прижал к губам и дунул. Раздался резкий писк.

Федя поморщился.

– Приеду и буду продолжать писать повесть, – отбрасывая травку, сказал Игорь. – Ты не думай, Федька, что я никаких выводов для себя не сделал из всего, что видел здесь за два лета. О многом я еще крепко подумаю. Может быть, даже приду к выводу, что ты меня кое за что верно критикуешь. Но не радуйся, не за все.

– Во-первых, придешь к этому выводу, – сказал Федя, – а во-вторых, сама жизнь тебя прибьет за неверное отношение к ней. Словом, подрастешь – поумнеешь.

Федя засмеялся. «Люблю этого черта, несмотря на все его вывихи», – подумал он, ласково поглядывая на товарища.

Весной Игорь отнес в редакцию одного литературного журнала свой рассказ. Уезжая в Сибирь, он просил товарищей по общежитию, если будет ответ из редакции, немедленно переслать ему.

Увесистый пакет из Москвы прибыл на квартиру Пересветовых. Родители поволновались, поделились своими догадками о том, радость или печаль для сына таится за этими круглыми продолговатыми почтовыми печатями, и отправили пакет в Семь Братьев.

Теперь он лежал на столе в тени мелких деревьев и кустов пасеки, а Игорь сидел возле стола на плетеном стуле и не решался распечатать пакет.

Стоял томительный зной, какой бывает перед ненастьем. Безветренное, горячее дыхание солнца нещадно палило землю. Птички ленились петь. Не было слышно трепета листьев. Только неутомимые труженицы пчелы работали так же, как в обычный ясный день.

То и дело Игорь вытирал лицо, и оно сейчас же покрывалось мелкими капельками пота, не только от жары, но и от волнения.

Он отдавал свой рассказ в редакцию журнала с уверенностью, что там встретит такое же восторженное отношение, которое вызывали его стихи у всех школьных товарищей и учителей.

Позднее в мыслях его рождались сомнения, будет ли напечатан рассказ в журнале. Но он утешал себя тем, что рукопись отдал в редакцию просто так и ему «наплевать» на то, что скажут недалекие рецензенты.

Но теперь, когда пакет со штампом московского журнала лежал перед ним, он почувствовал, что ответ редакции для него имеет первостепенное значение в жизни. Он ощущал в себе незнакомую растерянность и волнение.

Игорь взял в руки пакет, осторожно оторвал с двух сторон полоски бумаги, вынул рукопись своего рассказа и рецензию на двух страницах, напечатанную на машинке.

Он жадно пробежал глазами по строчкам рецензии и из первого же абзаца понял, что рассказ забракован.

Игорь вскочил, скомкал в ладонях оба листка так, что они превратились в жалкие, сморщенные комочки; хотел запустить ими в кусты, но раздумал, бросил на стол. Он перелистал рукопись, испещренную пометками на полях с жирно подчеркнутыми карандашом словами и фразами.