— Это ничегошеньки не значит, — произнес Тэд нарочито спокойным и уверенным голосом…

Однако, когда он уезжал этим днем из университета, это было похоже на бегство.

XII. Сис

Она поняла, что что-то не так, когда всунула свой ключ в большой крейговский замок на входной двери в ее квартиру: вместо того, чтобы влезть в скважину, издав серию привычных щелчков, он сразу раскрыл дверь. Ни на одно мгновение она не задумалась о том, как глупо было с ее стороны уйти на работу и не запереть за собой дверь — дескать, эй, Мириам, а почему бы просто не вывесить на двери объявление: «ПРИВЕТ, ГРАБИТЕЛИ, Я ДЕРЖУ НАЛИЧНЫЕ В ВЕРХНЕМ ЯЩИЧКЕ НА КУХОННОЙ ПОЛКЕ?».

Она ни на мгновение не задумалась об этом, потому что, если вы прожили в Нью-Йорке шесть месяцев или хотя бы даже четыре, вы никогда не забудете о таких вещах. Возможно, вы запираете двери, лишь когда уезжаете в отпуск, если вы живете в пригороде, быть может, вы иногда забываете запереть дверь, уходя на работу, если живете в маленьком городке, вроде Фарго, в Северной Дакоте, Амесе или Айове, но, побыв хоть сколько-нибудь в старом червивом Большом Яблоке, вы запираете за собой дверь, даже когда несете чашку сахара к соседу ниже этажом. Забыть здесь запереть дверь — это все равно что выдохнуть и забыть снова вдохнуть. Город битком набит галереями и музеями, но в то же время он битком набит и наркоманами и психопатами, и рисковать не стоит. Разве что вы родились недоумком, а про Мириам этого никак не скажешь. Может, слегка глуповата, но никак не тупица.

Итак, она поняла, что что-то тут не то, и хотя воры, забравшиеся в ее квартиру, — в чем она уже не сомневалась, — скорее всего убрались восвояси, захватив все, что так или иначе можно сплавить (не говоря уже о восьмидесяти или девяноста долларах в шкатулке… а может, и саму шкатулку, если уж как следует прикинуть, разве шкатулку нельзя сплавить, хотя бы по дешевке?), они все же еще могли оставаться здесь. Это следовало учесть в любом случае — подобно тому, как мальчишек, впервые в жизни получивших настоящие ружья, прежде чем учить всем премудростям обращения с ними, учат считать, что ружье всегда заряжено, даже когда его вынимают из коробки, в которой привезли с завода.

Она начала отходить от двери. Стала делать это почти сразу, еще даже прежде, чем дверь застыла приоткрываясь, но было уже поздно. Из темноты возникла рука, скользнувшая в щель между дверью и косяком со скоростью пули, и сжала ее кисть. Ключи упали на ковер в холле.

Мириам Коули открыла рот, чтобы закричать. Здоровенный блондин стоял прямо за дверью и терпеливо ждал больше четырех часов, не выпив ни чашечки кофе и не выкурив ни одной сигареты. Он хотел курить и обязательно покурит, как только с этим будет покончено, но до тех пор запах мог отпугнуть ее — жители Нью-Йорка похожи на маленьких прячущихся по кустам зверьков, чувство опасности обострено у них, даже когда они думают, что отдыхают.

Правой рукой он схватил ее правое запястье, прежде чем она успела о чем-то подумать. Теперь он уперся ладонью левой руки в дверь, удерживая ее на месте, и изо всех сил дернул женщину на себя. Дверь выглядела как деревянная, но, разумеется, она была металлической, как и все входные двери в хороших квартирах в старом, червивом Большом Яблоке. Правая сторона ее лица с глухим стуком ударилась о поверхность двери. Два зуба сразу обломились по линии десны, и осколки порезали ей рот. Ее крепко сжатые губы расползлись от шока, по нижней губе потекла кровь, и капли забрызгали дверь. Скула быстро налилась цветом спелой сливы.

Почти потеряв сознание, она вся обмякла. Блондин ослабил хватку. Она рухнула на ковер в холле. Действовать нужно было очень быстро. Как говорят в Нью-Йорке, никому в червивом Большом Яблоке нет дела до того, что случается рядом, пока это случается не с ними. Как говорят, любой психопат может ткнуть ножом женщину раз двадцать или сорок на Седьмой авеню перед огромным парикмахерским салоном средь бела дня, и никто не произнесет ни словечка, кроме, разве что «не могли бы вы открыть уши чуть повыше», или «пожалуй, на этот раз я обойдусь без одеколона, Джо». Блондин знал, что все это говорят лишь для красного словца. У маленьких зверьков, за которыми постоянно охотятся, любопытство входит в список средств, помогающих выжить. Забота о собственной шкуре — таково название игры, но у нелюбопытного зверька очень много шансов стать мертвым зверьком, причем очень скоро. Следовательно, быстрота необходима.

Он открыл дверь настежь, схватил Мириам за волосы и втащил внутрь.

Две секунды спустя он услыхал, как звякнул засов в квартире напротив, а потом щелчок открывшейся двери. Ему не нужно было выглядывать наружу, чтобы увидеть лицо, которое сейчас высунулось из соседней квартиры — маленькое, безволосое кроличье личико с подергивающимся носиком.

— Ты не разбила его, Мириам? — спросил он громким, звучным голосом. Потом он сменил тембр на самый верхний, почти фальцет, сложил ладони чашечкой, поднес их ко рту, чтобы создать звуковой барьер, и голос превратился в женский:

— По-моему, нет. Ты не поможешь мне поднять его? — Потом убрал ладони, вернулся к нормальному тембру: — Конечно, один момент.

Он закрыл дверь и посмотрел через глазок наружу. В глазке была линза, открывающая вид на площадку под широким углом, и он увидел именно то, что ожидал: белое личико показалось из-за двери напротив: точь-в-точь заяц, выглядывающий из своей норки.

Личико убралось.

Дверь захлопнулась.

Захлопнулась не резко, а обычно. Глупышка Мириам что-то уронила. Мужчина, пришедший с ней — может, дружок, а может, бывший муж — помогал это поднять. Беспокоиться не о чем. Зайчата могут спать спокойно.