— Ну вот, я сегодня отлично поохотился, — отдышавшись, заявил он. — Разве она не прелестный трофей?

— Весьма породиста. Вам осталось лишь оседлать ее, — сказал я.

— О да, да, я так и сделаю, — промурлыкал он, лаская ее волосы. — Ты порадовала императрицу хорошим докладом, моя милочка? Рассказала ей, как меня утешают твои игры?

Она пролепетала что-то по-арабски, и он просиял идиотской улыбкой.

— Не понял ни слова, — сказал он. — Но звучит соблазнительно.

Я не собирался служить для него переводчиком. В арабском языке множество тончайших нюансов, особенно когда дело доходит до оскорблений, и их совершенно невозможно адекватно перевести на другой язык.

— Отдых! — взревел император.

Флейтистка, вырвавшись от него, закружилась в сторону опочивальни. Он явно не устоял бы на ногах, если бы я не подскочил, чтобы поддержать его.

— Благодарю, любезный шут, — сказал он. — На сегодня ты свободен.

— Еще рано, мой господин, — сказал я. — Может, мне подождать, чтобы еще немного развлечь вас после отдыха?

— Нет, если только… О, я понимаю, что ты имеешь в виду. Нет, ступай-ка сам развлекись. — Он с вожделением глянул в сторону Царицы Колокольчиков. — А мы в случае необходимости будем бить во все колокола, — захохотал он.

— Возможно, мне удастся развлечь императрицу? — предложил я.

Интересно было бы посмотреть, как поживает другая половина блаженного семейства.

— Нет необходимости, — сказал император. — У нее уже есть клоунесса.

— Я слышал, что Талия покинула ее не так давно, — заметил я.

— Талия? — озадаченно спросил он. Потом лицо его прояснилось. — Ах да. Та прежняя акробатка. Мне она нравилась. Женщина-змея. Она мне даже снилась, признаюсь честно. Хотя признаваться-то не в чем. Эвфи в любом случае не отпустила бы ее ко мне. Забавная у меня супруга, умеет убедить меня отказаться от наложниц. Спасибо, хоть порадовала меня одной египтянкой. Короче, ты там не нужен, у нее появилась новая клоунесса.

Трудно сохранить подобающее лицо, когда сердце готово выпрыгнуть из груди.

— Когда же? — небрежно поинтересовался я.

— Вчера, — сказал он. — Прелестная малышка. Зовется Аглаей.

Сидя на парапете стены, огораживающей Влахернский дворец, я наблюдал за круговоротом городской жизни. За дамбой темнели воды Золотого Рога. В отличие от гавани Кондоскалия жизнь здесь постоянно била ключом. Корабли маневрировали между берегами в поисках свободных причалов, и те, кому повезло, приступали к разгрузке, даже не закончив швартовку. Сюда обычно привозили пряности и рыбу, а увозили отсюда шелка и кожу.

С юга донесся какой-то шум, и я увидел, что кортеж императрицы возвращается с очередного нападения на безвинное мраморное изваяние. Привычные к странным выездам этой коронованной особы пешеходы быстро разбегались по переулкам, а после ее проезда вновь направлялись по своим делам.

Но сегодня в ее поведении появилось нечто новое. Она смеялась, и от раскатов низкого гортанного смеха дребезжали оконные ставни ближайших домов, а прикрытый колпачком сокол встревожено перетаптывался на запястье хозяйки. Возничий императорской колесницы, так побронзовевший от постоянного пребывания на солнце, что гармонично вписался бы в ряды бронзовых статуй ипподрома, частенько оглядывался на сиятельную повелительницу, порой и сам улыбаясь.

Источником столь бурного веселья была сидевшая рядом с Евфросинией женщина в шутовском костюме, она постоянно щебетала что-то, сопровождая свою речь оживленной жестикуляцией. Этот шутовской наряд выглядел совсем новехоньким, судя по яркости его расцветки и по тому, что со времени пошива к его идеально ровным геометрическим вставкам не добавилось ни единой заплатки. Напудренное белое лицо клоунессы с подкрашенными щеками и губами украшала также россыпь сине-зеленых веснушек да парочка зеленых ромбиков под глазами.

Точно такие же зеленые ромбики были намалеваны и на моей физиономии.

Колесница со свитой проехала своим чередом в главные дворцовые ворота, а потом еще через одни внутренние, находившиеся напротив тех, которыми обычно пользовался я. Видимо, в покои императрицы был отдельный вход.

Я спустился по пандусу со стены и занял в одной из ниш наблюдательный пост, позволявший мне видеть вход во дворец. Ближе к закату внутренние ворота открылись, и оттуда вышла слегка пошатывающаяся клоунесса. Погруженная в свои мысли, она даже не заметила меня.

— Аглая, — рискнул я окликнуть ее.

Она медленно повернулась и взглянула на меня со слегка кривоватой и так хорошо знакомой мне усмешкой. Конечно, я узнал бы ее и без игривой усмешки, только по глазам.

— Я голову сломал, вспоминая происхождение этого имени, — продолжил я. — Уж не имела ли ты в виду одну из трех граций?

— Да, ведь двух других звали Евфросиной и Талией, — сказала она. — Талия олицетворяла цветение, а Евфросина — благомыслие.

— А Аглая? — спросил я.

Виола подошла поближе, обвила руками мою талию и крепко прижалась ко мне.