— Сияние, — прошептала она мне на ухо и, откинув назад голову, позволила мне поцеловать ее приоткрывшиеся губы.

Я не спешил выпускать беглянку из объятий. Мне хотелось как можно лучше запечатлеть в своей памяти вкус ее поцелуев, чтобы он не испарился из нее до самой могилы. После неожиданного бегства Клавдия я начал сомневаться, доведется ли мне когда-нибудь еще поцеловать жену, да и сейчас не знал, не окажется ли этот наш поцелуй последним. Сегодняшние дела благополучно закончились, и можно было никуда не спешить.

— Ты очень рассердился? — сказала она, когда мы слегка отстранились друг от друга.

— Я испугался, — сказал я.

— Что я попаду в беду?

— Нет, что я никогда тебя больше не увижу.

— Надеюсь, ты не подумал, что я бросила тебя? — сверкнув глазами, спросила она.

Я завладел ее руками.

— Я подумал, что скорее всего ты, черт побери, отправилась выполнять свое собственное шутовское задание. Но, в сущности, я заслужил, чтобы ты сбежала от меня. И мне лишь хотелось, чтобы ты догадалась сообщить мне, куда направилась.

— Я подумала, что тебе удастся отговорить меня.

Я отрицательно покачал головой.

— В обучении шутов существует много испытаний, — сказал я. — Одно из них проверяет, достаточно ли умен, предприимчив и уверен в себе ученик, чтобы покинуть своего наставника и свернуть на собственную дорожку. Лишь немногие решаются выбрать такую судьбу. Но те, у кого хватает решимости, зачастую достигают настоящих высот шутовской профессии.

— А ты не выдумал все это сию минуту, чтобы я чувствовала себя менее виновной? — подозрительно глянув на меня, спросила Виола.

— Нет, моя герцогиня. Если мы когда-нибудь вернемся в Дом гильдии, спросишь отца Геральда о том, как он учил меня. Шуты по натуре очень своенравны и нетерпимы к любым ограничениям, что делает процесс их обучения и воспитания весьма противоречивым. А с учетом наших супружеских отношений он стал почти парадоксальным. И, пройдя через все это, я твердо заявляю, что никогда больше не буду учить шутовскому ремеслу другую жену.

Она вновь обняла меня и прошептала:

— Если бы я не сбежала, то у нас еще долго не было бы возможности так обниматься.

К моей радости, объятия завершились новыми поцелуями.

— А тебя слегка подпоили, — заметил я.

— Ничего подобного, — запротестовала Виола, потом слегка покачнулась и передумала. — Ну ладно, есть немного, — признала она. — Общение с Эвфи имеет свои сложности.

— Расскажи хоть, как ты умудрилась проникнуть к ней?

— Ты забыл, как убедительно я умею пускать пыль в глаза, — сказала она. — Именно так, кстати, мне и удалось стать герцогиней. В общем, я подошла к воротам, постучала в них и заявила, что я новая клоунесса императрицы. Стражники озадаченно переглянулись и начали о чем-то тихо спорить. Я предупредила их, что если императрица не дождется назначенного представления, то ее настроение сильно испортится и она наверняка распорядится выставить вон виновников такой задержки. Тогда меня и пропустили внутрь. Причем еще заботливо проводили, и в итоге, миновав несколько постов, я попала в ее тронный зал.

— Ловко, но как же ты объяснила свое появление великой харите, ее благомыслящему величеству?

— О, это оказалось проще простого. Она как раз распекала своих слуг, а толпа стражников глупо ухмылялась около ее трона. Когда я вошла, все вдруг притихли. Она глянула на меня и сказала: «Кто ты такая?» Я ответила: «Ваша новая клоунесса, госпожа». Эвфи перевела взгляд на своего управляющего, который, естественно, не имел понятия, откуда я взялась, потом опять воззрилась на меня. «Я не отдавала приказа пригласить сюда шутов», — говорит она. «Именно поэтому я и явилась, — отвечаю я. — Неужели вы думаете, что шуты подчиняются приказам? Как раз наоборот: если им приказывают явиться, они исчезают. Но поскольку вы не приказывали мне явиться, госпожа, я примчалась к вам со всех ног».

— Неплохо, ученица. Очень даже неплохо. Очевидно, ей понравилось твое объяснение.

— Ее управляющий потом сказал мне, что она улыбнулась впервые за много месяцев.

— Отлично. Итак, тебя приняли. Что тебе удалось разведать?

— Пока мало, да я и пробыла-то там недолго. Императорская флейтистка, безусловно, докладывает обо всем Эвфи. По-моему, только так она и узнает, что делается на половине ее супруга. Кстати, вместе со всеми служанками Эвфи ходит в свои личные бани. Великолепные бани, замечу, лучшие из тех, в которых я бывала с тех пор, как покинула Орсино.

— Ты бывала в них не так уж часто.

— Помолчал бы, муженек. Мне пришлось стать мужчиной, а мужчины, к большому сожалению, моются крайне редко. Я вообще не понимаю, почему ты рассчитывал, что мы…

— Хорошо, хорошо, сдаюсь. Что же ты узнала во время церемонии омовений?

— Эвфи и ее флейтистка болтали по-арабски. Я притворилась, что ничего не понимаю. В основном речь шла о здоровье и здравомыслии императора, и, очевидно, по обоим показателям его состояние заметно ухудшилось. Также она пересказала все те речи, что велись в ее присутствии. Она отлично понимает по-гречески. Ее глупость и невежество — чистое притворство.