Встал Родион Стрешнев:

— Никон обещал быть на патриаршестве только три года. Это он сам говорил мне. Свидетельствую.

— Я не возвращаюсь на престол! — сказал Никон. — Волен великий государь!

Поднялся Алмаз Иванов.

— Свидетельствую: Никон писал великому государю, что ему не подобает возвратиться на престол, яко псу на своя блевотины.

Никон вскинул голову, обвёл собор медленным горестным взором.

— Что бы я ни говорил, вы найдёте отповедь. Не одного меня, и Златоуста изгоняли неправедно. — Повернулся к царю: — Когда на Москве учинился бунт, то и ты, государь, сам неправду свидетельствовал, а я, испугавшись, пошёл от твоего гнева.

— Что за непристойные речи! — изумился царь. — На меня никто бунтом не прилаживал. Приходили земские люди, и не на меня, а челом бить о своих обидах.

Задал вопрос, долго молчавший кир Макарий:

— Для чего ты носишь две панагии и чёрный клобук с херувимами?

— Чёрный клобук ношу по примеру греческих патриархов!

— У греков белые клобуки.

— А у меня чёрный, монашеский. А херувимы — патриаршие! — воскликнул Никон. — Про две панагии спрашиваешь? С одной с патриаршества сошёл, другая — крест, в помощь себе ношу.

— Ты говорил, наш греческий номоканон [46] еретический, назови эти ереси и приложи руку.

— Сам говорил: архиерею клясться нельзя, — вяло огрызнулся Никон.

— Значит, ересей в книге нет, коли молчишь! — Кир Макарий подался телом вперёд. — Скажи, сколько епископов судят епископа и сколько патриарха?

— Епископа судят двенадцать епископов, а патриарха — вся вселенная.

— Что же ты один низверг Павла Коломенского?

Царь взял свитки вселенских патриархов, открыл перед Никоном.

— Веришь ли ты вселенским патриархам? Смотри, эти грамоты константинопольский и иерусалимский патриархи подписали своими руками. Кир Паисий и кир Макарий пришли в Москву с их согласия.

— Я не знаю рук вселенских патриархов. Эти грамоты, может, честные, а может — басня.

— Это истинные подписи! — закричал во гневе Макарий.

— Ты здесь широк! — сказал ему Никон. — А вот как-то дашь ответ перед константинопольским патриархом?

— Тебе вся истина ложь! — шумели участники собора. — Царя судишь! Вселенских патриархов бесчестишь!

Никон повернулся к царю:

— Не я, Бог тебя судит. Ни в чём тебя не виню. Я узнал на избрании своём, что ты, государь, будешь ко мне добр только шесть лет, а потом я буду возненавиден и мучен. Так всё и сталось.

Алексей Михайлович побледнел.

— Святые патриархи! — обратился он к судьям. — Допросите его, от кого это пророчество?

Патриархи повторили вопрос, но Никон стоял, опустив глаза, молчал.

Тут нашёлся Иларион Рязанский:

— Он горазд стращать. Сказывал, что видел звезду метлою, и от того будет Московскому государству погибель. От какого духа то предсказание?

— И в прежние времена такие знамения бывали, — ответил Никон, понимая, что молчать больше нельзя, в ведовстве обвинят. — Авось на Москве-то и сбудется. Господь пророчествовал на горе Елеонской о разорении Иерусалима за четыреста лет.

— Уж не с Господом ли себя равняешь?! — воскликнул царь.

— Слова не скажи! За всякое моё слово цепляются!

— Знать, слова у тебя такие.

— Господи! — воскликнул Никон. — О любви Твоей радел, а пью из чаши зла!

Никон подошёл к большому кресту, с которым у стены стоял монах Марк, поцеловал раны Христовы.

Царь быстро подошёл к Никону, взял из его руки чётки и, перебирая, тихо говорил, глядя собинному другу в бороду:

— Ты скажи патриархам, зачем перед отъездом к нам на собор исповедался, соборовался, причащался, аки к смерти готовился? Скажи, ради какой любви учинил сие? От тебя, Никон, мне давно уже одни бесчестья да зазор.

Никон взял чётки за край, слегка потянул, и царь невольно поднял глаза. Взоры встретились.

— Я жду бед и смерти.

— Клянусь! — воскликнул Алексей Михайлович, повернувшись к иконам. — Даже в самых худых мыслях не было у меня причинить Никону худое. Прежде ты был нам истинный пастырь, а я и малое добро не забываю.

— Малое ты не забываешь, а вот большое быстро забыл.

— Клянусь! — царь поднял руку, чтобы сотворить крест.

Никон удержал царскую руку.

— Благочестивый самодержец, не возлагай на себя клятв, не клянись, что не имеешь в помыслах навести на меня злые беды и скорби. Быть им, быть зело лютым!

— Зачем ты писал Дионисию о наших неурядицах? На весь белый свет трубил! — закричал вдруг яростно Алексей Михайлович.

— А зачем ты приказал огласить моё письмо? Что духовно, то тайно. Клянёшься: не готовил мне казни и смерти, но я девятый год пью из горькой чаши, из чаши зла, тобою мне подносимой.