«Прежде всего надобно исполнить то, о чём договорено, съехаться в Курляндии, — настаивал он на своём. — Даст Бог, на этом съезде все тайные дела к вечному миру совершены будут. Шведы в съезде отказали: явно, что не рады они видеть союз Москвы с Польшею. О государе же царевиче — быть ли ему королём польским — воле праведной Божией кто противится? Как восхощет, так по прошенью верных своих и сотворит. А прежде всего между обоими многочисленными народами надобно вечное утверждение учинить, и тогда, будут ли государи родные или чужие, во всяком случае будут жить в единстве богоугодным советом».

Статьи Паца, грамоту шведской королевы Афанасий Лаврентьевич отослал в Москву, присовокупив своё мнение: поляки торгуют короной бесстыдно, однако от веры папёжской они не отступят, отдадут корону католику или тому, кто готов целовать туфлю папы римского.

Ответ пришёл скоро. Алексей Михайлович гневался: оберегатель посольских тайных дел о приобретении польской короны не радеет, живёт в Курляндии попусту.

Дела в Посольском и в других приказах без надзора, кабацкие кружечные сборы стали совсем малы, ленивые изленились, вольные извольничались, мелкая приказная сошка в государственных делах на свой умишко полагается...

Предписание послу было строгое: не мешкая ехать в Варшаву, добывать корону, пока никому не отдана.

Взвился Афанасий Лаврентьевич. Усмотрел в обвинениях происки дьяков. Ответ написал гневный: «На Москве, государь, — ей! — слабо и нерадетельно в государственных делах поступают. Посольский приказ есть око всей великой России... Дело расширения государства должно быть в руках людей беспорочных, избранных. Кто свято хранит пользу Отечества, тому честь; унижение тем, кто не радеет о важности и величии царя и царства. Дать бы тебе твой царский указ, чтоб думные дьяки великих государственных дел с кружечными не мешали бы, непригожих речей на Москве с иностранцами не плодили бы... Ты меня вывел, так стыдно тебе меня не поддерживать, делать не по-моему, давать радость врагам моим, которые, действуя против меня, действуют и против тебя...»

Написав одно письмо, тотчас начал другое, честное, где всякое слово против шерсти: «Нет никакой нужды ехать на сейм. Через ту поездку вечного мира нам не приобрести а до избрания царевича в короли дело к совершению не дойдёт. Только всему прежнему утверждению конечное нарушение последует. Вдаваться, государь, в избрание — страшно и мыслить. Сколько ещё России должно будет пожертвовать королевству Польскому! В Польшу ехать мне послом не на утверждение, а на разрушение мира. Польскую корону, государь, перекупят другие, как товар».

Утром не передумал, отправил оба письма.

Ждал отставки, но на сердце было легко. Ходил по базарам. Купил луковиц чудесных цветов, купил черенки вьющейся розы. Огромную мохнатую пальму в бочке.

Сметливые торговцы потянулись с диковинками в дом русского посла. Афанасий Лаврентьевич приобрёл коллекцию окаменелостей: отпечатки папоротников, хвощей, рыб, птиц, янтари с допотопными насекомыми. Купил несколько коробок с жуками, с бабочками.

Однажды к нему явился монах, назвавшийся палестинцем. Предложил камень с двумя каплями крови Христа, найденный на Голгофе, частицы мощей: правые длани Иоанна Крестителя, евангелистов Матфея и Марка, перст Иоанна Златоуста, перст Симеона Столпника.

Побелел Афанасий Лаврентьевич, даже губы стали белыми, вымолвил одно только слово:

— Взять!

Продавца «мощей» тотчас схватили. Афанасий Лаврентьевич перевёл понемногу дух, сказал слугам:

— Посадите в сеть, кунайте в реку, покуда чёрная его совесть не побелеет.

Уже через час Афанасию Лаврентьевичу доложили:

— Сей монах — монах истинный, при нём грамота древнего Дохиарского Афонского монастыря. В подлоге мощей признался. Кости купил у кладбищенского сторожа, а камень с каплями крови привёз из Валахии, там такие камни изготовляют во множестве и в русские города везут.

Афанасий Лаврентьевич приказал привести монаха. Изобразил раскаяние расторопный вор, бухнулся на колени, распростёрся.

— Встань, — сказал Афанасий Лаврентьевич. — Я человек мирской, вымерять глубину твоего падения не моё дело. Да будет тебе, однако, известно: в Благовещенском соборе, в Кремле Московском, есть частицы мощей Иоанна Крестителя, есть правая длань евангелиста Марка и пять перстов, коими начертано его «Откровение». Есть длани апостола Андрея Первозванного, Иоанна Златоуста, царя Константина, Феодосия Великого. Есть глава Фёдора Стратилата, глава Григория Богослова, глава мученика Евгения, глава мученика Христофора... Есть нога Пимена Великого... Продавая мне кости грешников, ты служил сатане, смеялся над моей простотой, над моей верой. Придётся тебе помолиться по-русски. Увы! Увы! Не ты первый, кто придумал обогащаться на подлоге святынь, на сей омерзительной лжи.

Отправил монаха вместе с пальмой в Москву, в Посольский приказ. Отписал Алексею Михайловичу большое письмо, предлагал рассмотреть дело валахов и греков, торговавших лжемощами. Задержанный был шестым, пятеро уже сидели в подвалах Посольского приказа.

Государевы сеунчи [62] не скорые, а скорейшие.

Алексей Михайлович указал оберегателю немедленно ехать в Москву: прибыл от сейма Ян Гойшевский, привёз грамоту с известием об отречении короля Яна Казимира да грамоту шведского короля о ненужности съезда в Курляндии. Поляки предлагают съехаться для заключения вечного мира в Андрусове, требуют вернуть короне Киев, как постановлено в договоре, — 5 апреля будущего, 1669 года, а Киева отдать немочно!!!