— Аввакум, Аввакум! Тебе и царь — Михалыч.

— Отчего же не Михалыч? Он хоть помазанник, но человек смертный.

— Подальше бы от таких смертных.

— Увы, Марковна! Дальше некуда. Разве что в Пустозерск.

Ужинали по-праздничному, заканчивалась рождественская неделя.

— Как на Тайной вечере сидим. С Афонюшкой двенадцать человек, — сказал Аввакум, окидывая добрым взором семейство и домочадцев. — Жаль, не мой черёд служить. Поучил бы народ. Чай, завтра Васильев день, с идольских времён много осталось дурости. Здесь, на Мезени, — не знаю, а в Нижегородчине в Васильев вечерок хлеб на пол сеют. По пшённой каше гадают. Коли под пенкой красная — к счастью, белая да мелкая — жди беды. Лихоманку заговаривают. На звёзды глядят. Увидят девичьи зори на Млечном Пути — в слёзы: ещё год в девках сидеть.

— Ой, батька! — покачивая Афоню, помолодела от доброго воспоминания Анастасия Марковна. — Заговорил о родной земле, а у меня, глупой, корова наша первая в глазах. Чернавка. Ты её привёл во двор, а она меня увидела да и подбежала. У меня хлеб в руках для неё был.

— Ведь махонькая, — обрадовался воспоминанию Аввакум, — а молоком заливала. Во всех горшках — молоко.

— Как доить, бери два ведра, — сказала Анастасия Марковна. — В одном не умещалось.

— А помнишь, как лосёнка Чернавкиным молоком выхаживали? Матку грозой убило, лосёнок и пришёл в село. От голода ножки подгибаются.

— Выходили? — спросила с испугом Аксиньица.

— Выходили.

— А куда дели?

— В лес отпустили. — Аввакум погладил дочь по голове. — Потом такой лосище приходил из лесу. Придёт, лизнёт вторую матушку в руку, постоит на дворе, откушает угощения и опять в лес.

— Я его баловала, — призналась Анастасия Марковна.

— Так и я хлеб давал, но он руки мне не облизывал.

— Господи, и наревелась же я, когда Чернавку продать пришлось. Уж больно в далёкие края уезжали, в Москву, в чужие люди.

— А как Чернавка мычала! Тебя, Марковна, всякая тварь любит.

— Особенно мошка.

— Что верно, то верно! Далеко Мезень от Даур, а мошка здесь такая же злая... А вот чуда, какое нынче видели, ни в Москве, ни в Даурах не бывает.

— Господи, к добру бы! — взмолилась Агриппина.

— Глазам загляденье, а сердцу — ужас, — перекрестился Аввакум.

Заскрипел снег во дворе, хлопнула сенная дверь, стыло прогрохотала промороженная обувь. Дверь распахнулась, и в морозном облаке вошли трое заиндевелых стрельцов.

— Ты Аввакум? — спросил старший.

— Затворите дверь, младенца застудите!

Дверь затворили.

— Ты Аввакум Петров, протопоп? — снова спросил старший.

— Весь тут.

— Собирайся!

— Далеко ли?

— Царь судиться с тобой желает. В Москву.

— Вот он к чему, Вавилон небесный! — воскликнул Аввакум.

Семейство молчало, как умерло.

— Когда же ехать? — спросила Анастасия Марковна.

— Да хоть сегодня! — рявкнул старший. — Всё равно ночь.

Снова заскрипел снег, и в избу вошёл воевода Алексей Христофорович.

— Зовёт тебя, протопоп, супруга моя.

— В Москву в сей же час хотят везти! — горестно развёл руками Аввакум. — Как на пожар.

Воевода сурово и надменно посмотрел на стрельцов.

— В сей же час не получится. Подвод нет. Да и вам, господа служилые, после дальней дороги отогреться надо.

— У меня царский указ поспешать! — буркнул старший.

— По царскому указу протопопу надлежало жить в Пустозерске, а крестьяне подвод не дали — здесь живёт. Полтора года. Вам постой приготовлен, господа служилые.

...Пани Евдокия, вчера такая бодрая, лежала в постели бледная как снег.

— Не отпущу тебя, батюшка, пока не похоронишь.

— Смилуйся, госпожа! — У Аввакума слёзы на глаза навернулись. — Живи, Бога ради! Потерпи. Подожди солнышка. Солнышко тебя развеселит, жизни даст.

— Нет, батюшка... Ты соберись в дорогу хорошенько. Денёк-другой впрямь потерплю. — Подняла слабую белую ручку, осенила протопопа крестным знамением. — Батюшка! Господом Богом тебя молю, возьми с собой сыновей. Боюсь, не довезут тебя живым. Одного возьмёшь сына — тоже ненадёжно. Ивана и Прокопа бери — над тремя побоятся злое совершить.

Помолился Аввакум с пани Евдокией, вернулся домой, прожило семейство день, как ничего не случилось. Отправляясь наутро к воеводше, Аввакум сказал Анастасии Марковне, как в прорубь окунул:

— Ты собери Ивана с Прокопием. Вместе поедем. Если, Бог даст, всё обойдётся, вас в Москву покличем. Будет худо — ребята воротятся и тебе расскажут.

Взял Афонюшку с рук Марковны, осенил крестным знамением, поцеловал в тёмные бровки. Поставил на пол. Дал сынку протопать несколько шажков, подхватил, подкинул. Афонюшка задохнулся от восторга.