— Когда же успел сей гулям вырасти, если я в плену шестой год?

Ислам-ага засмеялся:

— В сказках жизнь идёт быстро. Тот Спасённый однажды решил бежать от великого хана. Как только стемнело, он приготовил коня за воротами, ведущими в сад Ашлам. На родниковой дороге, у великой могилы святого шейха Мансура — воина Пророка, которому было открыто, что Крым будет заселён правоверными мусульманами, беглеца ждали заговорщики, и с ними он ускакал гулять по степи.

Ислам-ага смотрел так пристально, поднимая брови, шевеля беззвучно губами, что боярин вздрогнул: сказка не про Спасённого... Уж не его ли будут ждать у ворот на родниковой дороге? Но кто снимет колоду с ног, кто отворит дверь?

Ислам-ага передал Шеремет-бану пятьдесят червонцев, присланных от московского царя, и удалился. Оставалось — ждать.

Орлы улетели. Далеко внизу белая меловая дорога, дивная стрела, летящая в белый свет. По горизонту сонными всадниками облака, а кони под ними — горы. Небо зимнее, серое.

Посмотрел на кандалы. Семьдесят веклей? По русскому счёту это пуда три. Прибавила сказка тяжести. Но ведь и полтора пуда день потаскаешь — к вечеру как все десять.

Зная коварство Сефирь-гази, не больно поверил ему. Всесильный визирь кого только не обошёл хитростью, но все его старания, вся его любовь по деньгам. Может, Алексей Михайлович расстарался?

В глазах почему-то Тобольск стоял. После падения Бориса Ивановича Морозова пришлось Сибири изведать. Ныне бы своей волей не токмо в Тобольск — в Дауры птицей бы полетел... Любил в Тобольске на стене постоять, над рекой. Город как корабль. Волна в берег бьёт, облака навстречу лебедями — плавание, да и только.

Ночью дверь темницы открылась. Вошёл молчаливый человек, повозился с кандалами, освободил. Дал боярину тёмный плащ, повёл за собой, с тюремного двора, улочкой, в сад, спустились в подвал, здесь человек отодвинул плиту, помог спуститься в подземелье. Тесниной, бочком, ползком выбрались вдруг к звёздам. Звёзды — как виноград поспевший, земля — чёрная громада. Провожатый тянул за собой. Василий Борисович шёл, не видя, что под ногами, оскользнулся, съехал вниз, пока не упёрся ногами в куст. Провожатый помог подняться, повёл за руку. Тропа стала надёжней. Торопились, но не бежали. Василий Борисович не чувствовал ни радости, ни страха, шёл, куда вели.

Показался купол мазара шейха Мансура. Запахло лошадьми. К боярину подошли молчаливые люди, помогли сесть в седло. Поехали. Впереди двое, позади ещё двое. Копыта у лошадей не стучали, тряпками обмотаны. Ехали прочь от Бахчисарая, по горам, лесом, через колючий можжевельник. Воздух бодрил, но мороза не было. Уж такая тут зима. Не каждый год дождёшься снега.

На рассвете увидели море.

Боярина посадили в ладью; ладья, подняв парус, побежала вдоль берега ночь догонять.

Кормщик — кудрявый грек — улыбался своему гостю, но ни о чём не спрашивал, не заговаривал. Накормить накормил, осмотрел побитые железом ноги, помазал пахучей мазью. Днём сияло солнце, сияли волны, вода бездонная, синяя. Поздним вечером причалили близ какого-то города.

— Где мы? — не выдержал, спросил Шереметев.

— Гезлёв! — проронил единственное за день слово терпеливый грек. К лодке подскакали четверо всадников. У них была свободная лошадь. Приехавшие с любопытством вглядывались в лицо русского большого визиря, но тоже помалкивали.

Ехали степью, ночь напролёт. На рассвете остановились в чабанской пустой сакле. Один из провожатых уехал, привёз барана. Мясо пожарили на костре, поели, легли спать. Проснулся Василий Борисович от выстрела.

Саклю окружила добрая сотня сейменов.

Началась обратная дорога. В арбе, руки заломлены, связаны, на ногах лошадиные путы.

В ноздрях стоял запах моря, а всей воли — узкая щель в каменном мешке. Другие две щели заложены камнем.

Колода на ногах такая, что и шагу не сделаешь. Обвит четырьмя цепями, цепи прикованы к четырём стенам.

Золото отняли. Дают в день по куску заплесневелой лепёшки. Где только нашли такую?

На третий день цепной жизни привели визиря Сефергази, которого все русские звали Сефирь-гази. «Сефер» — путь. Путь гази — бойца Пророка.

Быстрые слуги хана расстелили на полу ковёр, положили золотом шитые подушки. Поставили курительницу, зажгли фимиам.

В сопровождении сейменов явился Мухаммед-Гирей, сел на ковёр. Принесли огромный медный поднос. На подносе плов, сладости.

— Ешь, Сефер-гази! Это последнее твоё пиршество.

— Аллах мне даст больше твоего! — ответил визирь.

— Аллах всемогущ, но у него нет награды, какую я, каган двух морей и трёх материков, приготовил тебе в дар за твою измену. Ты исхитрился украсть у меня самого великого пленника, мою славу.

— Побойся Господа, повелитель! Шеремет-бан взят не твоей саблей, его продали тебе. И кто?!

— Должники моей сабли.

— Я отпустил Шеремет-бана ради дружбы и мира с московским царём.

— Король мне платит больше. Позволяет брать полон в своих землях. Ты посягнул на мою власть и на мою казну, несчастный Сефер-гази. А помнишь, как ты покрывал ногайцев от моего гнева?