— Я — самодержец! Я — ответчик Богу! — заорал на Марию Ильиничну царь, сбесясь. — Сказал сжечь — так сожгут.

— У меня под сердцем младенец. Он и теперь от крика твоего одурел, но коли сожжёшь Аввакума, будет моё чрево проклято.

— Замолчи! — затопал ногами Алексей Михайлович, выскакивая из постели. — Дался ей Аввакум!

Сошла с постели и Мария Ильинична, опустилась на колени перед иконами, поклялась:

— Господи, если сожгут протопопа, ни единого слова не скажу ни мужу моему, ни детям моим, и пошли мне, Господи, оглохнуть.

Алексей Михайлович подскочил к Марии Ильиничне, замахнулся, но задержал кулак в воздухе, а ткнуть — ткнул-таки в спину. Повалилась государыня, застонала, за живот схватилась.

Кинулся помочь, а она на него ощерилась страшнее кошки. Отскочил. Спать лёг тихохонько. Утром распорядился, отменил казнь и уехал в Преображенское, в сады. Целую неделю никому не показывался.

Спасла царица Аввакума, а с ним и Фёдора.

У собора же свои дела. Повезли указ в Пустозерск: доставить в Москву попа Лазаря. Лазарь доехать не успел, а его назад.

Весь тот день, 14 мая, Аввакума не трогали. Пришли в полночь. Житным двором, через Тайницкие ворота вывели на Трехсвятский мост.

Увидел стрельцов в четырёх телегах, да ещё три: на одной стриженый дьякон Фёдор, на другой тоже стриженый поп Никита-суздалец, третья телега была пустая. К Аввакуму подошёл дьяк Приказа тайных дел Дементий Башмаков:

— Молись Богу, протопоп, да на государя надейся.

— Молюсь, Дементий. За государя, за государыню, за царевичей, за царевен, за тебя тоже молюсь.

— Потому и не оставляет тебя Господь, — сказал Башмаков и окликнул начальника стражи: — Полупанова! Салов! Вези батек с бережением, чтоб ни единый волос не упал с их голов.

— Нечему падать, — усмехнулся Аввакум. — Общипали хуже куриц.

— Была бы голова цела, волосы отрастут. С Богом, протопоп!

Уже в дороге Аввакум спохватился: протопопом дьяк нарицал, тайный дьяк! Будто не ведал, что расстриженному говорит. Раскаялись, что ли? Непостоянные, пустые люди!

Везли узников и впрямь с бережением, мимо дороги, берегом Москвы-реки, кромкою болот, шарахались от сел и деревенек.

Боятся народа! Знают: нечестивое дело вершат.

В «Житии» Аввакум напишет о том государственном воровстве: «Сами видят, что дуруют, а отстать от дурна не хотят: омрачил дьявол, — что на них и пенять!.. Необходимая наша беда, невозможно миновать!.. Выпросил у Бога светлую Россию сатана, да же очервленит ю кровию мученическою. Добро ты, дьявол, вздумал, и нам то любо — Христа ради, нашего света, пострадать!»

Ехали всю ночь. Привезли узников к Николо-Угрешскому монастырю, да не по-людски, прямо, — к боковым воротам, что на рощу глядят.

Двое стрельцов подхватили Аввакума под руки. Садов накинул протопопу на голову епанчу — и от монахов, знать, хотели скрыть, кого им привезли.

Скоро Салов вернулся, взяли под руки Фёдора. Епанчи для расстриженного дьякона не нашлось, рогожу на голову напялили.

Думал, казнить ведут, но кинули в пустую тёмную башню, бойницы глиной замазаны.

Никиту ввели в монастырь последним, и ему отдельная палата.

Аввакуму досталась худшая, холодная, над монастырским ледником.

Были протопоп, поп, дьякон, стали ровней — страстотерпцами.

Полуголова Григорий Осипович Салов остался караулить узников. К Аввакуму приходил на ночь глядя, проверял, не исчез ли расстрига. Спрашивал:

— Всё поёшь, батька?

— Пою.

— Неужто Евангелие наизусть знаешь?

— Двадцать два года, чай, в попах. Два года дьяконствовал, с малых лет при церкви, батюшке своему помогал служить, старшим братьям.

— Потомственный попович.

— Природный.

— А что же сыновья твои не служат?

— Сыновья по ссылкам со мною мыкаются. Негде было им служить, некому было поставить в священники. Да и церкви ныне нет. Отняли.

Григорий Осипович нахмурился.

— Тебя и слушать-то страшно. Опасный ты человек.

— Опасный. Правду говорю, не вру.

— Дети твои вокруг монастыря шастают. Поймаю — на цепь посажу.

— Выпусти меня, скажу им, чтоб не приходили.

— Если я тебя выпущу, на твоё место сяду. Смирился бы ты, протопоп.