Сурово написал.

А тасканья на церковные службы продолжались. Игумен Парфений менял цепь на цепь, то обременяя тяжестью, то приковывая серебряной лёгонькой цепочкой.

Приезжал уговаривать архимандрит Чудова монастыря Иоаким. Крепко стыдил в присутствии братии, ласкал наедине обещаниями благ, льстил похвалами.

— Где твой разум, мудрый чуткий человек? Разве не почитать церковные уставы, принятые священным собором, — благочестие?

— А кто священил ваш собор? — просто спрашивал Аввакум. — Еретик Никон? Беглые греки, покинувшие Святую землю, боясь тюрьмы за лихоимство, за служение папе и самому сатане? По мне, святые — преподобный Сергий Радонежский, преподобный Пафнутий... Татарин родом, внук баскака, к вере пришёл, святости достиг, а вы, природные русаки, — от православия, как от чумы, шарахаетесь.

После этакой беседа для Аввакума наступил трёхдневный голодный пост, но у него была бумага, чернила. На голодный желудок в голове зело ясно.

Написал ещё одно письмецо великому государю, о лизоблюдах в рясах.

Примчали ещё два уговорщика. Подьячий патриаршего двора да дьякон из Ярославля, учёный муж Кузьма.

Кинулись в ноги протопопу.

— Соединись с царём, Бога ради! Государь гневается, что не умеем растолковать тебе истинное благочестие. Соединись ты с нами, не мучь! Тяжело нам смотреть на твои цепи. Царица за тебя горой стоит, царь по тебе плачет. И мы плачем. Ну, долго ещё будешь нас влачить к себе за девяносто вёрст? Аввакумушка, будь же милостив!

Передал Кузьме и подьячему оба своих послания царю.

— Говорите: соединись! Бога молю о соединении разрубленного единого живого тела матери-Церкви. В сих посланиях — правда о переменах и о том, кто переменил свет на тьму. Скоро увидите, сколь любят правду пославшие вас.

— Пославшие нас хотят матери-Церкви мира. До собора бы кончить распрю!

Собор русских архиереев при участии архимандритов, игуменов, протопопов и прочих церковных властей открылся в патриаршей Крестовой палате.

Патриарх Иоасаф всех благословил и, поклонившись, просил великого государя сказать пастырям, пекущимся о его стаде, пресветлое, Богом внушённое царское слово.

Алексей Михайлович перед собором говорил с глазу на глаз с каждым митрополитом, архиепископом, епископом, с каждым архимандритом, игуменом, со многими келарями и строителями монастырей, с протопопами и попами.

Все сидящие в Крестовой палате ответили на предложенные царём три вопроса, изощряясь в угождении самодержцу. Алексей Михайлович испытывал лёгкий стыд, ибо собор походил на притворное действо втайне договорившихся между собой людей. Но как можно допустить вольные, сумасбродные споры об обрядах, о Боге, когда в народе соблазн, тёмные слухи, умаление царского величества! Страшно читать доносы соглядатаев, не токмо имя Никона, но и его имя, великого государя, царя-самодержца, соседствует с кощунственным «антихрист», «предтеча антихриста».

— Не ведаю, была ли когда матерь наша Православная Церковь в таком небрежении у своих детей, русского народа и священства, как ныне, — начал Алексей Михайлович, задыхаясь от волнения и тучности. — Разве что в Смуту, когда пришла погибель на Русскую землю?! — У царя вдруг выступили слёзы. От гнева лицо налилось кровью, из-за ушей потекли струйки пота. — Богохульники и мятежники не щадят покоя и мира церковного. Имя сим богохульникам и мятежникам — старовер! Наелись дьявольских плевел, блюют на чистое и непорочное предание, хранимое церквами Святой земли. Пастыри стада русского, воздвигнете правый гнев на отступников. Молитвою, словом, делом вашим искореняйте пагубу. Иной старовер упрямствует, скрывшись в лесу, иной же в Успенском соборе перед царём, перед вами, иерархами, кричит о ереси, о расколе, хоть сам раскольник.

Алексей Михайлович замолк, зорко оглядел собор, словно искал на лицах архиереев и прочего церковного чина неприятие или хотя бы сомнение. Встречали пастыри взор царя-отца с овечьей покорностью, ни единого строгого взгляда в ответ.

— В сокровищнице моей, — подвёл Алексей Михайлович к придуманному Лигаридом испытанию собора, — я сыскал драгой и бесценный бисер, преизрядное и преугодное орудие на искоренение расколов, богодуховную книгу, «Хризовул» именуемую. В сей книге записано деяние царьградского собора 1593 года об учреждении в России патриаршества и приведён Символ Веры, который ныне исповедуем мы все и который оболган расколоучителями. Целованием сей книги соединим души воедино, подтвердим: греческие книги хранят истину об исповедании и о святых обрядах, о непорочной вере во Иисуса Христа.

Книгу «Хризовул» положили на налой, и царь первым поцеловал её, потом патриарх, митрополиты, весь собор.

С благодарением государя о его попечении церковного устроения, о ревнивом сохранении чистоты веры сказал задушевное слово митрополит Питирим, получивший перед самым началом собора Новгородскую епархию.

Его, попавшего в неугодные, хотели спровадить в Белгород, да Питирим из Москвы не поехал и называл себя по-прежнему Крутицким. Отчего Павел Крутицкий, взятый на его место, именовался сарским и подонским.

— Ни единого архиерея в расколе нет! — делился Алексей Михайлович радостью со Ртищевым да с Артамоном Матвеевым. — Сломлю упрямство протопопово — и конец мятежу.

— А епископ Александр? — напомнил Матвеев.

— На втором совещании будут слушать, — сказал царь с такой скукой на лице, что стало ясно: епископ артачиться не посмеет.

Владыка Александр Коломенский враждовал с Никоном. Избавляясь от непокорного, Никон закрыл коломенскую епархию и спровадил Александра в Вятку.