Шрифт:
— Угольком, батька, напишешь.
— Угольком так угольком, но дозволь ещё просить тебя: отнеси письмо, ради Господа, в Бараши, брату моему, попу Кузьме, он живёт во дворе Ивана Бахметьева.
— Отнесу, батька! — согласился стрелец.
И написал Аввакум посланьице семейству своему, на Мезень.
«Детям моим благословение и дому моему мир! Настасья, большо мне с вами только видания, прижали плотно по узам.
В Пафнотьеве монастыре держали девять недель на переменных цепях. И после того мчали к Москве девяносто вёрст на переменных лошадях, не отдыхая; затрясли было. Потом остригли и прокляли.
У Николы на Угреше сежю в тёмной палате, весь обран и пояс снят со всяцем утверждением, и блюстители пред дверьми и внутрь палаты — полуголова со стрельцами. Иногда есть дают хлеб, а иногда и щи. Дети бедные к монастырю приезжают, да получить меня не могут: всяко крепко от страха, насилу и домой уедут.
Нет у меня строки книжные, пою Богу моему наизусть: глагол Божий во устах моих. Подстилаю плоть души моей и почиваю на ребрех, одеваюся слезами и воздыханием, видя людей, в конец прельстившихся.
А вас уже я и забыл, токмо прошу о спасении вашем. Аще жив, мизинцу моему целование, аще же умер, блажен есть. Паки всем благословение. Помолитеся о мне, да же совершу путь течения добре.
Дорого столбец сей куплен, неколи много писать. Писано же лучинкою.
Помышляю о себе, яко удавят мя еретики: попущено бо им гораздо. Не обленись, жена, детей тех понуждати к молитве, паче же сами молитеся. Молитва бо Петра из темницы избави, молитва Иону из чрева китова изведе, молитва триех отроков от огня освободи...»
Рассказал о своём видении, о бесах, от которых терпит пакости, и, заканчивая столбец, просил:
«Молитеся о мне, да избавлюся от них. Писано в темнице лучинкою, кое-как. Майя в день».
2
О видении Аввакуму игумен монастыря Викентий узнал через неделю. Угораздило прийти к узнику, когда добрый стрелец прятал письмо на груди.
Только-только запахнул кафтан, засовы засипели, заскрежетали, побелел стрелец, а деваться некуда. В палату с большими свечами вошла дюжина монахов, и последним Викентий.
— Слышал о видении твоём, — сказал он, взявши в руки свечу и разглядывая узника.
Ох, как вздохнул бедный стрелец! Аввакум тоже обрёл упавшее сердце. Откликнулся радостно:
— Было, господин! В полночь на Вознесенье.
Свечи освещали и самого настоятеля. Монастырская жизнь шла ему впрок. Гладкий, холёный, глядел строго, умнёхонько. Изобразил, однако, смирение.
— Смилостивись, поведай, что ты видел.
— Читал Евангелие наизусть, утреню, — просто сказал Аввакум. — Вижу, ангел-хранитель стоит по правую мою руку, чтение слушает. Стены-то вдруг раздвинулись, как не было. Богородица явилась в облаках, потом Господь, Исус Христос с небесным пресветлым воинством. Страх меня объял, господин! Упал на лицо моё, кричу: «Кто есмь аз, умерый пёс, чтоб сподобиться к пришествию Господа?» А Господь сказал мне: «Не бойся, аз есмь с тобою!»
— А кто с Господом был? — игумен так и впился взглядом в лицо Аввакума.
— Не узрел, господин! Да где же было рассматривать?! Свет от земли до неба, да и неба не стало. Одни пресветлые силы! Вижу — Господь, вот и грохнулся от великого страха на пол. Не смел глаз поднять.
— Дивно! — сказал Викентий и поёжился. — Холодно у тебя, протопоп. И уж очень темно.
— Ледник, говорят, внизу. Ради ледника мне, знать, и оставили одну рубашку, пояс отняли, кафтан, шубу... Прости, господин, что мучаю всех. Не даёт мне Господь погибели от вас... Как зверя держите. Ладно голодом морите, так и книг не даёте. Да ведь и самого света лишили.
— Твои соузники, поп Никита, дьякон Фёдор, плачут. Упрямством погибель себе нажили.
— Не сладко в цепях ходить, на леднике умирать. Не сладко, господин! — Аввакум перекрестился. — Только не смею роптать. Вспомню, как ангел улыбался, как Богородица глядела, вспомню свет Господний — без шубы тепло.
— Окошко тебе откроют, — сказал игумен. — Книгу тоже пришлю. А захочешь жить по-людски, только скажи стрельцам: не поленюсь, приду послушать раскаявшегося.
— Бог даст, не дождёшься такого моего срама.
— Бог даст, исповедаю тебя и прощу.
С тем и расстались. Камни из узкого окошка стрельцы тотчас выломали. Принесли и книгу: Никонов служебник.
Игумен с порога, а на порог сам великий государь.
Рано поутру вбежал к Аввакуму в палату полуголова Салов, глаза очумелые, кафтан принёс.
— Одевай, батька! Царь к тебе идёт! — Забрал стрельца, караулившего протопопа внутри палаты, на всех кричит: — Дорогу для царя готовь! Песку несите, сыпьте! Да камни-то уберите.
Время шло, но засовы были немы. Аввакум так и этак приноравливался к бойнице, чтоб углядеть, что на воле. Видел венчики купырей, лужок, часть каменной стены, угол церкви...