Шрифт:
– О, дорогая… - прошептала Ксан. – Боже, боже мой…
Ксан подхватила девочку на руки и помчалась к двери, рыдая и зовя Глерка.
Большую часть дня заняло то, чтобы восстановить ребёнка.
– Ну, - отметил Глерк. – Ложка дёгтя…
– Ничего подобного! – отозвалась Ксан. – Я уверена, что это временно, - она добавила это таким тоном, словно по собственному желанию и вправду могла что-нибудь изменить.
Но это не было временным. Это просто следствие заклинания Ксан – теперь дитя не могло узнать о магии. Она не могла слышать, не могла о ней говорить, не могла даже узнать это слово! Каждый раз, когда она слышала общее что-то с магией, искра в её сознании, сама её душа, казалось, исчезала. И втягивалось ли это знание в ядро в мозге Луны или и вовсе исчезало, Ксан не знала.
– И что ж мы будем делать, когда придёт время? – спрашивал её Глерк. – Как ты тогда будешь её учить? – никак, потому что она будет мертва, но Глерку этого не сказала. Её магия откроется, и её будет выпита, а она, дорогая, пятисотлетняя Ксан, в ней больше ничего не останется, а ведь только магия держала её в живых. И теперь трещина в сердце Глерка становилась всё глубже и глубже…
– Может быть, она не вырастет, - отчаянно сказала Ксан. – Может быть, это будет длиться вечно, и мне не придётся с нею прощаться. Может быть, я попутала что-то в заклинании, и её магия никогда не вырвется наружу. Может быть, она никогда не была для неё предназначена…
– И ты отлично знаешь, что на самом деле это не так, - ответил Глерк.
– Это может оказаться правдой, - возразила Ксан. – Ведь ты на самом деле не знаешь! Она умолкла на мгновение, прежде чем вновь заговорить. – Альтернатива слишком уж печальна, чтобы думать об этом.
– Ксан… - начал Глерк.
– Печаль опасна, - отрезала она и, раздражённая, ушла.
Они вновь и вновь повторяли этот разговор – и наконец-то Ксан запретила и вовсе обсуждать об этом.
В ребёнке магии больше никогда не будет, повторяла сама себе Ксан. И в самом деле, чем больше Ксан себе это говорила, тем большей это казалось правдой, и она словно сумела убедить себя в том, что всё было по-настоящему. И если в Луне когда-либо и было волшебство, теперь вся власть была аккуратно закупорена и просто перестала быть проблемой. Может быть, она навсегда там застряла! Может быть, Луна теперь обыкновенная девочка. Обыкновенная девочка. Ксан раз за разом повторяла про себя это. Она столько раз сказала сию фразу, что, пожалуй, она должна была уже точно стать правдой. Именно это она и отвечала людям в Свободных Городах, когда те спрашивали. Очередная девочка, отвечала она. А ещё говорила, что у Луны была аллергия на магию. Она вся чесалась. Приступы. Глаза жгли. И желудок болел. Так что, она просила никогда не говорить о волшебстве рядом с девочкой.
И, разумеется, никто этого не делал – потому что советы Ксан никогда даже не обсуждались.
В тот же миг для познания Луны открылся целый мир – наука, математика, поэзия, философия, искусство. Разумеется, этого предостаточно! Она будет расти, как обыкновенная девочка, и Ксан будет рядом, пока хватит магии, медленно-медленно. Бессмертная Ксан. Разумеется, им никогда не придётся прощаться.
– Это не может так дальше продолжаться, - раз за разом повторял Глерк. – Луна должна знать о том, что таится внутри неё. Она должна знать о том, как работает её магия. В конце концов, она должна знать о том, что такое смерть! Она должна быть подготовлена к этому!
– О, будь уверен, я понятия не имею, о чём ты говоришь, - ответила Ксан. – Она ведь просто обыкновенная девочка. Даже если она таковой прежде не была, то сейчас уж точно такая. Моя собственная магия немного отжила, и я вряд ли буду пользоваться ею, по крайней мере, активно. Ведь нет никакой необходимости расстраивать бедное дитя! А зачем говорить о надвигающейся потере? Почему это мы должны ввести её в такую печаль? Она опасна, Глерк, помнишь ли ты?
Глерк только раздражённо хмурил лоб.
– Почему мы так думаем? – спросил он.
Ксан только покачала головой.
– Понятия не имею, - и вправду, не имела. Она знала об этом когда-то, но давно уже забыла.
Забыть было легче.
Вот так росла Луна.
И она не знала о лунном свете, не знала о том, что теперь застыло в её уме. И она не помнила ни о том, как стал кроликом Глерк, ни о том, как цветы вились под её ногами, ни о том, как пульсировала сила вокруг неё, как пульсировала и необратимо обвивала длинными тонкими нитями. Она не знала, что семя магии готовилось прорваться на свободу.
Она не имела об этом ни малейшего представления.
Глава 15. В которой Энтен лжёт.
Шрамы от бумажных птиц так и не зажили. По крайней мере, не затянулись правильно.
– Да ведь это была обыкновенная бумага! – причитала мать Энтена. – Ну как, каким образом она могла порезать тебя до такой степени?
Но это были не просто порезы. Инфекции оказались куда хуже, и это уже забывая о значительной потере крови. Энтен долго пролежал на полу, пока безумная пыталась остановить кровотечение от бумаги – и получалось у неё не так уж и хорошо. Лекарства, которые дала ей сестра, сделала её слабой. Она то и дело теряла сознание. И когда наконец-то за ним пришла стража, чтобы проверить, что произошло, он лежал рядом с сумасшедшей в луже крови, и столько понадобилось времени, чтобы определить, кто кем был!
– И почему! – морила его мать, - почему они не пришли, когда ты закричал? Почему они тебя бросили?
Никто не знал ответа на этот вопрос. Сестры всё утверждали, что они не имели об этом ни малейшего представления. Они его не слышали. К тому же, одного только взгляда на их бледные лица и воспалённые глаза хватало, чтобы понять, что это чистая правда.
Люди шептались, что Энтен сам себя изрезал.
Люди шептали, что его история о бумажных птицах была просто фантастикой. В конце концов, никаких птиц никто не нашёл. Это всё были кровавые комки бумаги на земле. И, в конце концов, разве в этом мире вообще кто-либо слышал о бумажных птицах, что нападают на несчастных людей?