Очнулась оттого, что чья-то рука грубо и больно тискала мою грудь. Слышался шум, разобраться в котором поначалу было невозможно, а чуть позже из него выделились голоса, доносившиеся до меня, как сквозь ватное одеяло. Я шевельнулась, протестуя против ползающей по телу руки, и услышала смех и слова, показавшиеся бессвязными, но грубыми. Состояние безвольной расслабленности показалось бы приятным, если бы не тревога. Причины ее не прояснялись, и она мешала наслаждаться покоем.

Вскоре я поняла, что еду куда-то и что в машине не одна, настолько очистилось сознание от овладевшей им одури. Перед глазами все плыло, но уже стали проступать какие-то отдельные детали.

— Быстро она оклемалась!

Прозвучало это странно, но я поняла смысл сказанного, и тревога опять накатила волной, впервые заставив напрячь ум. Первая выданная им мысль была об опасности, грозящей от попутчиков, вторая — что поездка для меня нежелательна.

После этого будто свет включили, как одеяло сдернули, как пелену с глаз убрали. От прежнего кайфового состояния осталось нежелание шевелиться и странное равнодушие, делавшее невозможным любое сопротивление. Да еще тело оставалось пока сотворенным из мякины.

Люди вокруг меня переговаривались почти непрерывно, причем речь шла о вещах неприятных и хорошо мне известных, но понимать смысл слов стоило немалых усилий. Подняться на следующую ступень осознанности помог мой сосед слева. Задрав мне юбку, он, повозив рукой по низу моего живота, объявил:

— Уже глазами хлопает! Это — в кайф, а то лапаешь, как резиновую, — ни уму ни сердцу.

Справа коротко хохотнули:

— А зачем тебе, Вовк, ум? Глянь на свои штаны, они у тебя вроде как на два размера меньше сделались. Вот это, я понимаю, сердце!

— Так баба же! — доказывал белобрысый под гогот товарищей.

— Ах ты, мартышка!

Он грубо похлопал меня по щеке, будто отвесил серию пощечин, и тревога во мне сменилась злостью. Застонав, я попыталась отодвинуться от него, что было глупо, конечно, потому что справа, вплотную, сидел коренастый. Озабочен он был менее белобрысого и поэтому просто отпихнул меня.

Машина была не моя. Впереди сидел Петр, рядом с обезьяноруким, управлявшим ею. Под ногами что-то мешалось.

— Отодрать-то ее дадите? — спросил белобрысый, облапив меня в очередной раз.

— Как бы Диман нас всех не отодрал! — ответил Петр и потребовал: — Заткнитесь, оглоеды, я ему сейчас звонить буду.

— Про мокрощелку спроси.

— Про нее и речь.

«Чем они меня так накачали?» — подумала я и вспомнила драку, удар по спине и тяжесть, навалившуюся сверху.

«Успешно действовать против сильнейшего, а тем более превосходящего количеством противника, можно только грамотно передвигаясь» — так когда-то наставлял нас Костя и на практике демонстрировал грамотные передвижения. И как же красиво у него получалось! Но даже ему для этого требовалось немало пространства. Или я бездарная ученица своего сэнсэя, или невозможно грамотно передвигаться в пространстве, заваленном барахлом и полном взбудораженных людей. Если на этот раз все обойдется благополучно, попрошу Константина преподать мне курс членовредительства. Не по душе придется ему такая просьба, но уговорю.

— А что нам было делать? — орал тем временем в трубку Петр. — У нее в руках был целый ворох наших фотографий. Не-ет, не портретов! — протянул он с издевкой. — Самая настоящая гребля с пляской, вот как! Откуда я знаю? Витька? Здесь, конечно… Ладно, понял, — ответил после молчания и, споткнувшись вновь на слове, выпалил: — Нет уж, хера! И куда нам ее потом девать? Нет, нет! Давай, как и Витьку — к Диману. А он разберется, кого куда. Ты только с ним сам поговори.

Он надолго затих, только головой покачивал, соглашаясь, а когда пришла необходимость отвечать, заговорил уже спокойно:

— Не беспокойся, с нами все. Да, здесь. И пленка тоже. Все Диману сдадим. Только вот что, позвони ему, договорись, а то как бы не сожрал он нас за такие товары.

— О\'кей, парни! — воскликнул он, складывая сотовик. — Теперь если по ушам и заработаем, то не сильно. Наш Ктошкин Диману скажет, что это по его распоряжению мы людей с собой захватили.

Под ногами зашевелилось, и коренастый с остервенением топнул ногой. Раздался звук, будто чем-то твердым ударили в пол машины. Но звук исходил не от его подошвы.

— Ты смотри, не очень!.. — осадил его обезьянорукий. — Морду расквасит и пол вымажет. Диман и так разозлится из-за них, а тут еще его машину испачкаем.

— Ей еще вколем? — спросил у Петра Коренастый. — А то смотри, совсем ожила ведь, а скоро приедем.

— Дурак, что ли? — отозвался Петр. — «Дурь» денег стоит, а нам они лишние? И так довезем. Вы ее только под руки возьмите с обеих сторон, и все.

Меня взяли под руки, и я подумала, что, будь я в нормальном состоянии, это стоило бы им трудов, а сейчас ощущение телесной ватности хоть и прошло мало-помалу, но сменилось мышечной вялостью такой степени, что сама мысль о любом необязательном движении вызывала отвращение. А о том, чтоб силу употребить, вообще не могло быть речи. Шевельнувшаяся было при хлопках белобрысого по моему лицу злость, едва появившись, канула в небытие, и из всех эмоций сейчас доступна была только тревога. Она и глодала меня потихоньку, пока мы ехали по пустынной дороге городской промышленной зоны. И лишь одна-единственная мысль на короткое время вывела меня из равнодушия. Ощутив боками локти моих конвоиров, я вспомнила фотографии, так и не ставшие моими, и подумала, коротко и беспомощно, повторив про себя прозвучавшее здесь слово: