Прежде всего, Елена удостоверилась, что она не призрак. Поднялась на нетвердые ноги, пошатываясь и озираясь безумным взглядом. В голове как будто щелкали невидимые счеты, перебрасывая костяшки, отсчитывая дикие, несообразные вещи.

День. Не ночь, как должно было быть. Солнце... неправильное солнце. Оно стояло достаточно высоко, почти в зените, но света давало как перед закатом. Причем ни единого облачка на небе, тусклом и невыразительном, как при фотосъемке с нейтрально-серым фильтром.

Осень?.. Осень?!

Лену забросило в ложбину, чьи высокие края перекрывали обзор, но даже беглого взгляда хватало, чтобы понять - толстый слой истлевшей листвы и жухлая трава, вьющая длинными жесткими витками, как колючая проволока - концу мая никак не соответствуют. Определенно, здесь была осень. Где бы это 'здесь' и находилось.

– Боже...
– пробормотала Лена, просто чтобы что-то сделать.

Самое простое объяснение напрашивалось само собой - некая сила взяла и переместила ее... куда-то. Фантастическим или волшебным образом. Поэтому 'здесь' осень, солнце нечеловеческое, небо ненормальное.

Только чудес не бывает. И люди не перемещаются сами собой неведомо куда.

Так просто не бывает.

Не бывает...

На глаза сами собой навернулись слезы, к горлу подступил кислый ком. Лена почувствовала, как от сердца пошла волна горячей дрожи, а паника захлестывает разум, и без того малость помутненный. Пальцы неконтролируемо задрожали, сжимаясь, как птичьи лапки. Но дальний уголок сознания остался спокоен, холоден, расчетлив. Как штабной офицер, что единственный сохраняет спокойствие в хаосе поражения. И этот уголок шепнул голосом покойного Деда:

'Это истерика. Она тебя убьет.'

Лена опустилась на колени, точнее повалилась, больно ударившись даже сквозь прелый ковер. По наитию вцепилась зубами в рукав, глуша рвущийся из груди вопль. Да так, что защемила кожу даже сквозь плотную джинсу. Вой животного ужаса глох в ткани, обжигая руку, и казался бесконечным. Но в конце концов запас воздуха в груди закончился, и девушка вдохнула, глубоко, всхлипывая и роняя слезы.

Полегчало. Самую малость, но полегчало. Правда теперь болело все, включая ушибленные колени, прикушенное предплечье и глаза, которые словно накачали изнутри велосипедным насосом. Но, по крайней мере, желание выть в смертельной безнадежной тоске, разбивая голову о землю, потихоньку отползало, сворачиваясь, словно кольца смертоносной змеи.

Странное дело, но крик продолжался, биясь в уши, отзываясь в барабанных перепонках болезненной вибрацией. Лена мотнула головой. Провела по вискам непослушными, все еще дрожащими пальцами, но крик звучал в голове, не смолкая. А затем девушка поняла, что это не ее голос.

Совсем недалеко кого-то били. Или, скорее всего, жестоко убивали.

Лена никогда не видела, как умирает человек. Даже Дед отошел в иной мир тихо, во сне. Но обостренные чувства, древние инстинкты подсказали - так страшно, безысходно может кричать лишь тот, кто видит воочию собственную смерть.

Вопль оборвался. Быстро увял, растворившись в тяжелом воздухе, пропитанном страхом и неизвестностью. Теперь Елена различала и другие звуки, которые множились, будто лавина. То ли здесь не только солнце было неправильное, то ли ... кто-то просто перестал соблюдать осторожность. Или еще какое-нибудь чудо случилось.

Стук, глухой, чавкающий, но одновременно с твердыми нотками. Память сразу подсказала - в кино так переступали лошади. Не на ходу, а переминаясь с ноги на ногу... или с копыта на копыто. Треск дерева, как будто что-то ломали, довольно старательно. Плач, негромкий и однотонный, как будто голодный и побитый щенок. Больше всего походило на детское рыдание.

Вот теперь Елене стало по-настоящему страшно. Искренне, до самых потаенных уголков души. Потому что дети так не рыдают. Не бывает в ребячьем голосе настолько безнадежной, тоскливой обреченности. И от того, что девушка не видела происходящего, воспринимая лишь на звук, все казалось еще более жутким.

Хотя не только на звук. Тяжелый запах плыл по волнам легкого ветерка. Ложбина оказалась с подветренной стороны относительно вопящих и плачущих людей. Это было хорошо, потому что так было сложнее учуять укрывшуюся внутри девушку. И плохо, потому что запах был неприятный. Вроде и не противный, но ... становилось от него нехорошо, очень нехорошо. Так пахнет кухня в жаркий день, когда собираются приготовить много мяса.

Откуда-то Елена поняла - это запах крови, пролитой изобильно и недавно.

'Тихо' - снова шепнуло подсознание голосом Деда.

'Лежи очень тихо'

Старик называл ее в детстве Мышкой. И словно маленькая мышь, Лена свернулась в подгнившей листве, жалея, что не может просто зарыться в землю, как настоящий полевой грызун.

А снаружи ударило, жестко, тяжко, будто колун врезался в колоду. После краткой паузы звякнуло, заскрипело, как будто ножом провели по большому точильному бруску. Стали слышны голоса. Близко, очень близко. Или не очень...