Темняк воздел указательный палец к почти невидимому отсюда небу, и толпа, воспользовавшись секундной паузой, опять подняла гвалт, в котором нельзя было разобрать ни единого дельного слова. Однако нашего доморощенного оратора это ничуть не смутило.

– В поисках ответа на свои горестные вопросы я обошел все тамошние закоулки, – продолжал Темняк. – Делил с работягами их тяжкую долю, прислуживал Хозяевам, дрался им на потеху, был свидетелем распрей, в которых погрязли люди, мнящие себя защитниками острожан, и в конце концов заслужил доверие Хозяев.

– Ты не видел там Оклю Башмака? – завопила какая-то женщина, стоявшая в первом ряду.

– Оклю я не видел, врать не буду, – ответил Темняк. – Зато я встречался с Камаем Гробом, Шварой Горшком, Дюгой Иголкой и многими другими острожанами, которые здесь давно считаются покойниками. Все они живы-здоровы, хотя судьба их сложилась по-разному. Обещаю, что в самое ближайшее время вы сможете повидать своих родных и близких.

Толпа, превратившаяся в одно огромное живое существо, для которого воля каждой отдельной клетки ровным счетом ничего не значила, давно жила своей собственной жизнью. Сейчас ей одновременно хотелось и слушать, дабы удовлетворить любопытство, и орать, чтобы дать выход страстям. До поры до времени оба этих в равной мере нездоровых влечения успешно совмещались.

Когда накатывала приливная волна криков, Темняк умолкал, а когда следовал неизбежный отлив, начинал говорить снова.

– Из своих скитаний я принес вам нерадостные вести, – говорил он. – Хозяева заняты своими заботами, и до людей им нет ровным счетом никакого дела. Не хочу заранее пугать вас, но, когда слой уличного мусора превысит допустимый уровень, Хозяева без зазрения совести уничтожат его всеми имеющимися у них средствами. Поголовное истребление вам, конечно, не грозит, но всё придётся начинать сначала. Однако самое печальное даже не это. Печально то, что, оставаясь в пределах города, вы не имеете никакой возможности для дальнейшего развития. Зачем питаться отбросами с хозяйского стола, если за стенами Острога вкусная и полноценная пища растёт прямо из земли или целыми стадами бродит поблизости? Ваши дети постоянно болеют от недостатка света, свежего воздуха и чистой воды, а рядом всё это имеется в избытке, причем абсолютно даром. Вы лишены возможности любоваться красотами природы. На каждую затхлую подземную нору претендует сразу по нескольку семейств. Ваши самые сильные сыновья убивают друг друга на Бойле, а самые красивые дочери прислуживают Хозяевам, не имея права без их соизволения продлить свой род. Справедливо ли это?

Шум, возникший на периферии толпы, докатился до импровизированной трибуны, с которой вещал Темняк (конечно, это была не древнегреческая агора, не Иерусалимская Масличная гора и даже не красногвардейский броневик, но, как говорится, по Сеньке и шапка), и стал всеобщим.

Темняк перевел дух и огляделся по сторонам – не назревает ли поблизости какая-нибудь провокация. Своими нынешними действиями он растоптал все обязательства, данные накануне лизоблюдам, и, более того, фактически открыл против них боевые действия.

Не приходилось сомневаться, что в самое ближайшее время со стороны единомышленников Тыра Свечи последуют ответные меры. Само собой, карательного характера. Но пока особых поводов для беспокойства не было – симпатии толпы защищали его лучше самых надёжных телохранителей.

На дальней окраине толпы наметилось какое-то хаотическое движение, и вскоре вся она раздалась на две части. По узкому проходу к горшку-трибуне шагали Дряк и Млех. Бадюг держался чуть позади. Никто не смел ни благословлять, ни охаивать их – когда наступает время высшего суда, дилетантам лучше помолчать.

Все трое остановились напротив Темняка и поклонились – сначала ему, а потом толпе, что вызвало очередную вспышку криков.

Дряк поглядывал на Темняка исподлобья, Млеха больше интересовали носки собственных башмаков, один только Бадюг по своей всегдашней привычке ворчал что-то о недоеденном завтраке.

– Как дела, друзья дорогие? – поинтересовался Темняк, как бы говоривший от имени толпы. – Может, что-нибудь интересное нам расскажете?

Друзья дорогие к излишней откровенности, похоже, не были расположены. То ли аудитория их не устраивала, то ли личность вопрошающего.

– Давай, Млех, – сказал Темняк. – Тебе первому ответ держать. Начинай.

– Виноваты, что уж теперь оправдываться, – староста левой стороны улицы Сторожей поднял глаза, в которых стояла прямо-таки собачья тоска. – Позабыли твои заветы… Сначала ещё помнили, а потом как-то на всё рукой махнули. Думали, ты уже не вернёшься. Одним днём жили… Пользовались твоим именем для собственного обогащения! Бабы да попойки… Простите, люди добрые, – он вновь повернулся к толпе. – Прости и ты, Бадюг Верёвка.

– А перед Бадюгом ты чем провинился? – полюбопытствовал Темняк.

– Мы его в последнее время в заточении держали, – признался Млех. – Чтобы не стыдил нас…

– Да я не в обиде, – махнул рукой Бадюг. – Ты их, Темняк, крепко не наказывай. Сам же учил, что оступившихся надо прощать… Хотя подлецы они ещё те! Особенно вот этот…

Он хотел легонько ткнуть Дряка в спину, но от превентивной затрещины сам еле устоял на ногах.

– Да что это здесь творится! – размахивая кулаками, вскричал староста правой стороны улицы Сторожей. – О чем вы толкуете? Не видите разве, что вам самозванца подсунули! Никакой это не Темняк! Темняк таких нарядов отродясь не носил! Не верьте ему!