— Я боюсь, мамочка. Мне страшно…

Женщина, войдя в хату, растерялась и не знала, о чем говорить.

— Вы уже и с печью управились? — обратилась она к Любе. — Хорошо вам всем вместе. Вот и печь вытопили… А я… одна. Одна, а их пять… Настя ушла… — она не сказала, куда ушла ее старшая дочь. — Одна… и ничего не делала еще, руки опустились, — Марья заплакала, а за ней заплакал и мальчик.

Татьяна обняла ее за плечи, подвела к кушетке и усадила.

— Успокойтесь, тетка Марья. Люба, дай валерьянки.

— Не надо, Танечка.

Женщина подняла голову, увидела на печи Карпа и обратилась к нему:

— Что ж это такое, дядька Карп? Что же это они делают? А-а? Как жить теперь людям? Эдак они сегодня и за нами придут, сыночек мой… А батька-то ваш, — она снова заплакала и продолжала сквозь слезы: — А батька-то ваш наказывал мне беречь вас, ягодки вы мои. А как же я уберегу вас от этих людоедов? Родные вы мои! Куда же нам спрятаться от них? Дядька Карп, родненький мой, посоветуйте нам…

Тяжело было смотреть на эту перепуганную, растерявшуюся мать пятерых детей. Татьяна ужаснулась.

«А что, если все так перепугались?» — подумала она и почему-то рассердилась на эту женщину, на ее слабость.

Карп сердито сказал:

— Перестань, Марья! Слезами не поможешь. А бояться нечего. Сегодня они не появятся, а там поживем — увидим.

— Ой, нет, дядечка, снова они придут. Говорят, что каждую ночь будут по стольку убивать, аж покуда никого не останется, — ответила Марья, перестав плакать и вытерев рукавом слезы.

— Не говори глупости! Детей не пугай! Говорю тебе, не придут, — значит не бойся.

— Да я сама-то не боюсь. Вот за них дрожу. Мне все одно умирать, а они должны отца дождаться. Иван, как уходил, говорил: «Береги их, Марья…» Вот и прошу я: люди добрые, помогите мне попрятать моих птенцов. — Она встала, подошла к печи и зашептала: — Всех уже рассовала по людям, один вот остался, самый маленький. Дядька Карп? — она впилась в него глазами.

Карп молчал. Девушки смотрели на него, ждали, что он скажет.

Мальчишка тоже затаил дыхание и посматривал то на мать, то на Карпа.

— Одна останусь в хате… Пусть уж меня одну… Авось, люди добрые не оставят их, и дождутся они своего татку…

Карп задумчиво почесал затылок.

— Видишь ли, Марья… Как тебе сказать? Ты знаешь, мы тоже не из надежных. Я боюсь, что за нас они могут взяться в первую очередь.

— Дядька Карп! Не ищу я «надежных», да и. не пошла бы к таким. Я к своим людям пришла. Пусть не видят мои глаза смерти детей! — голос ее зазвучал по-новому — твердо и уверенно.

В разговор вмешалась Люба.

— Напрасно вы, тетка Марья, пугаете детей. Но если уж так — пусть остается… Места хватит. Иди сюда, Игорь. Да нос вытри и не плачь! — сурово приказала она мальчику.

Он послушно вытер рукавом нос, потом глаза и, оторвавшись от полушубка матери, за который все время держался, подошел к Любе.

Марья закрыла глаза рукой и несколько минут стояла неподвижно, сдерживая слезы. Ей стало жутко от того, что она осталась теперь совершенно одна и одна должна пойти в свою опустевшую хату и там ждать… Чего? Может быть, смерти. Мысль о том, что она, может быть, в последний раз видит своего ребенка, так испугала ее, что она едва не бросилась к мальчику, чтобы забрать его обратно и с ним переждать эту долгую зимнюю ночь. У нее было легче на душе, когда она выходила из домов, где оставались старшие дети. Но как выйти из этой хаты, где остается ее маленький Игорь?

— Ну, вот и хорошо. Ужинать будем, Игорь, — услышала она голос Любы и, побледнев, отняла руку от глаз.

— Успокойся, Марья, — тихо и ласково сказал Карп, слезая с печки. — Ничего не случится.

Марья схватила его руку обеими руками.

— Спасибо вам, дядечка, за ласку, за доброе слово. Простите меня… Доброй ночи вам, — и быстро вышла.

Карп тяжело опустился на табуретку у стола и сжал руками голову.

— До чего дожили, дети, а-а? — казалось, не сказал, а простонал он. — Мать боится оставить детей в их родной хате… До чего дожили!

Ему никто не ответил. Он встал, подошел к кровати, на которой забавлялся игрушками маленький Виктор, посмотрел на него и уже другим голосом сказал:

— Ну, ничего, внучек… Мы переживем это… Переживем. Ты дождешься твоего татку…

…Татьяна теперь и не думала о том, чтобы продолжать занятия в школе. Да если бы она и решилась заниматься, никто не пустил бы в школу своего ребенка — она это хорошо понимала.

Деревня притаилась, затихла, как в первые дни оккупации.

Неизвестно, кто это придумал, но на следующую ночь в концах улиц — у всех трех въездов в деревню, засели добровольные часовые, по два-три человека. А еще через день прошел слух: каждую ночь на опушке леса стоят партизаны и охраняют деревню — пусть только теперь сунутся гитлеровцы, в деревне сразу же появятся партизаны.