Шрифт:
Кланяются мне почтительно, как немцы пастору, а я с ними ласков – и всё идет хорошо».
Чехов заявляет о себе и как санитарный врач. Через уездное земство он проводит запрет на строительство кожевенного предприятия на речке Люторке, из которой окрестное население брало воду.
Чехов для мелиховцев одновременно мудрец и святой. Он сам рисует себя таковым: «… Ходил в деревню к чернобородому мужику с воспалением легкого. Возвращался полем. По деревне я прохожу нечасто, и бабы встречают меня приветливо и ласково, как юродивого. Каждая наперерыв старается проводить, предостеречь насчет канавы, посетовать на грязь или отогнать собаку…»
1892 год, год переезда из Москвы в Мелихово, холерный. С юга на центральную Россию надвигалась страшная эпидемия. Серпуховская земская управа запросила у Чехова согласие на его участие в борьбе с холерой, и он тотчас письменно выразил согласие, отказавшись от платы за работу участкового врача. Антон Павлович взял на себя обслуживание 25 деревень, двух фабричных сел и монастырь Давидова пустынь.
Михаил Павлович Чехов писал об этом времени; «Несколько месяцев писатель почти не вылезал из тарантаса. В это время ему приходилось и разъезжать по участку и принимать больных на дому». С августа по октябрь он принял, записал на карточки около тысячи больных. Отказа не было никому – каждый обратившийся мог быть «холерным больным». Хотя Чехов, посмеиваясь, отвечал вопрошающим, что литературой заниматься некогда: «Ловлю холеру за хвост», – по-чеховски острил он.
Оборонительные редуты против холеры приходилось создавать на голом месте: «Оказался я прекрасным нищим; благодаря моему нищенскому красноречию мой участок имеет теперь 2 превосходных барака со всей обстановкой и бараков пять не превосходных… Я избавил земство от расходов по дезинфекции. Известь, купорос и всякую пахучую дрянь я выпросил у фабрикантов на все свои 25 деревень…»
Усилия не оказались напрасными – холере был поставлен заслон. Когда эпидемия отступила, он, несмотря на неимоверную затрату сил, на отсутствие помощников, бездорожье и безденежье, написал своему конфиденту Суворину:
«Ни одно лето я не проводил так хорошо, как это… Мне нравилось и хотелось жить… Завелись новые знакомства и новые отношения. Прежние страхи перед мужиками кажутся теперь нелепостью. Служил я в земстве, заседал в Санитарном совете, ездил по фабрикам – и это мне нравилось».
На следующий год снова пришлось предпринять исключительные меры, чтобы погасить новую эпидемию холеры, и снова доктор Чехов по словам его друга, серпуховского санитарного врача П. И. Куркина, «встал под ружье».
«…Лето в общем было не веселое… Я опять участковый врач и опять ловлю за хвост холеру, лечу амбулаторных, посещаю пункты и разъезжаю по злачным местам».
В медицинском отчете, направленном земству, он признается, что амбулаторным больным (принял более тысячи человек!) уделял внимания недостаточно из-за частых разъездов по участку и «собственных занятий, от которых… не мог отказаться».
Врач и литератор – они всегда спорили в нем и всегда взаимодействовали.
Младший Чехов, Михаил Павлович вспоминал: “В сущности у нас в Мелихове образовался настоящий больничный приемный пункт. Ежедневно чуть свет больные уже сидели во дворе усадьбы в ожидании приема. Антон Павлович вел регистрацию больных, и по записям видно, что больные приезжали к нему из деревень, отстоящих от Мелихова на 20–25 верст.”
Ассистентом, медицинской сестрой во время приема старательно и толково работала Мария Павловна, хозяйка Мелихова.
Вот описание состояния доктора Чехова в холерные годы.
«…Душа моя утомлена… Не принадлежать себе, думать только о поносах, вздрагивать по ночам от собачьего лая и стука в ворота (не за мной ли приехали?), ездить по неведомым дорогам и читать только про холеру и ждать только холеры…»
А вот так трансформируется это характерное для сельского лекаря мышление в реплике Астрова («Дядя Ваня», Мелихово, 1896 г.)
«…От утра до ночи все на ногах, покою не знаю, а ночью лежишь под одеялом и боишься, как бы к больному не потащили…»
Из человеколюбия Антон Павлович Чехов нес этот крест добровольно, исполняя клятву Гиппократа.
В докторской белой фуражке и кителе, в обнимку с Анной Петровной, служившей ему верой и правдой практически все мелиховские годы. Антон Павлович, не шутки ради, позирует брату Александру для этого замечательного двойного портрета. Как бы он везде успевал, не будь в любой час готова везти его к больным покладистая, работящая, безотказная Анна Петровна!
“Не жалеете Вы себя, Антон Павлович…”
Приняв вещи Антона Павловича от извозчика и проводив писателя до пятого номера, поверенный в делах по Большой Московской, коридорный Семен Ильич Бычков достал из-за обшлага форменной куртки продолговатый конверт.
– Неделю как была здесь с этим конвертом барышня – видная из себя, розовощекая молодая особа. Очень сокрушалась, что вас нет. Оставила конверт, чтоб я передал, – объяснял словоохотливый коридорный, не выпуская из рук письма.