— Бог и наука заключили союз.

Сильная, под стать Агафоподу, она отбросила мешок с мукой и подошла к ним. Ее белое, румяное лицо и округлый подбородок говорили о раннем ожирении. Белокурые волосы колечками выглядывали из-под малахая.

— Что у вас случилось? Я могу помочь?

— Да, — обрадовался Кулиновский и рассказал не только о своей просьбе, но и о том, как ее встретили Черепахин и Мартинсон. Он ждал сочувствия и помощи.

— Они деловые люди, они правильно поступили, — ошарашила Кулиновского Микаэла. — Каким надо быть идиотом, чтобы завтрашним мертвецам давать в долг товары.

Кулиновский и Агафопод оторопело на нее смотрели. Микаэла говорила с улыбкой:

— Из вас никогда не получится коммерсантов, как из меня учителя или пастора. — Она еще шире улыбнулась. — Я пастор.

Микаэле это показалось забавным, она расхохоталась и крикнула возившемуся в складе мужу:

— Эй, Джо! Я буду тебя исповедовать и отпускать все твои грехи. Ха-ха-ха!

Кулиновский почти выбежал из склада. Агафопод едва поспевал за ним. А сзади доносился хохот Микаэлы и ее мужа. Кулиновский сконфуженно взглянул в лицо Агафопода:

— Не думал я, что так получится.

— Окаменели сердца ростовщиков.

Агафопод снова выругался и, распростившись с Кулиновским, отправился на поиски выпивки. Николай Иванович миновал свой дом. Ему не хотелось выслушивать упреки жены из-за последнего фунта сахару. Кулиновский пошел к Чекмареву. Василий Иванович встретил его приветливо:

— Сейчас ужинать будем, и носа не вешать!

— Вы уже знаете, что… — Кулиновскому было трудно рассказывать. Возмущение не проходило.

— Я же предупреждал вас, — напомнил Чекмарев.

— Да, вы правы. Надо не просить, а брать! Я готов это сделать хоть сейчас.

— Сейчас еще рано, но скоро сделаем. И я очень рад, что вы с нами.

— С вами, — подтвердил Кулиновский. — Только с вами. Я теперь вижу, что ваш путь — самый верный. Как я раньше этого не понимал?

— К истине каждый приходит в свое время. — Чекмарев налил Кулиновскому чаю.

Они ужинали. Чекмарев объяснял программу большевистской партии. Был уже поздний вечер, когда они услышали скрип снега и возбужденные голоса. Прислушались. Кто же это мог быть?

— Узнаю голос Каморного, — поднялся Чекмарев.

— Женщина тоже подходит, — сказал Кулиновский.

Чекмарев поспешил к двери, в которую громко постучали. Василий Иванович сбросил крючок и впустил поздних гостей. Окутанные облаками морозного пара, в комнату вошли Каморный и Федор Дьячков, а с ними молодая, с измученным лицом женщина. Она едва держалась на ногах:

— Знакомься! — указал Дьячков на женщину. — Жена моего брата, что в Усть-Белой. Она сейчас оттуда приехала.

— Из Усть-Белой? — насторожился Чекмарев. — От Николая Федоровича?

— Нет Новикова, — глухо произнес Каморный.

— Как нет? — не понял Чекмарев и, встретившись глазами с Каморным, закричал: — Что с Новиковым? Говорите же!

— Малков убил, — тихо произнесла жена Дьячкова. — Убил и голову отрезал…

Стало тихо. Слышалось лишь шипение в лампе и потрескивание угольков в печи. Чекмарев тряхнул головой, побледнел.

— Что… что… вы сказали? Голову…

— Дай ей чаю. — Каморный усадил женщину на табуретку, потом разделся. — Пусть передохнет и согреется. Я тебе перескажу, что там творит Малков с американцем. — Каморный бросил в сторону Кулиновского многозначительный взгляд.

— Николай Иванович наш. Рассказывай! Ну…

Убит Новиков, нет Новикова, стучало в голове Чекмарева. Василий Иванович стоял с сжатыми в бессильном гневе кулаками. Хотелось взять револьвер из стола и, бросившись на нарту, гнать ее сквозь ночь и холод в Усть-Белую, а там мстить, мстить за гибель Новикова.

Каморный продолжал:

— Вернулся Малков с головой Новикова в Усть-Белую и начал допрашивать арестованных. Те держатся.

— Ой, как их бьют! — воскликнула жена Дьячкова и заплакала. — Ох, как бьют! На всю Белую слышно. Стонут, родимые. Сама слышала, когда за Никифором ходила…

Чекмарев вопросительно посмотрел на женщину… Дьячков пояснил:

— Никифор, муж ейный, мой брательник.

— Никифору руку сломали, — причитала женщина. — Кабану глаз выкололи… Падерин совсем плох…

— Вот записка Наливая. — Каморный протянул Чекмареву измятый клочок бумаги. Это был лоскуток от этикетки банки сгущенного молока. Одну сторону бумаги покрывала красная краска. На ней было несколько английских букв. На обратной стороне бумаги, наползая друг на друга, густо лепились строки, Чекмарев прочитал: