Шрифт:
— За мной!
Не оглядываясь, он зашагал навстречу японцам. Его худое, с обтянутыми скулами, обожженное солнцем лицо было решительно. Комиссар разжал запекшиеся губы и запел приятным баритоном:
Вставай, проклятьем заклейменный Весь мир голодных и рабов…Комиссар пел с сильным акцентом. Он ни разу не оглянулся, но знал, что за ним поднялись все красногвардейцы. Бойцы подхватили:
Кипит наш разум возмущенный И в смертный бой вести готов…Сто четырнадцать человек шли навстречу шестистам японцам. Под безоблачным высоким небом, над широкой Иманской долиной сто четырнадцать человек, усталые, голодные, в окровавленных повязках, шли по созревшей пшенице, по полотну дороги, шли и пели:
Это есть наш последний и решительный бой, С Интернационалом воспрянет род людской…Командующий Уссурийским фронтом товарищ Сакович еще утром прислал в Особую интернациональную роту, приказ и просьбу удержать мост через реку. От этого зависел успех наступления против соединенных японо-американских, чехословацких и белогвардейских сил. Приказ принял комиссар отряда Август Мартынович Берзин. Командир был убит за час до получения приказа.
Шесть часов Особая интернациональная рота под командой комиссара держала подступы к мосту. А когда кончились боеприпасы, Август Мартынович повел бойцов в штыковую атаку.
Солнце, золотистая нива, бойцы, идущие на смерть, во главе с высоким белокурым человеком в черном, поблескивающем на солнце костюме, — все это было так необычно, что японцы, сбив с ног опешившего офицера, ринулись назад…
За спиной красногвардейцев послышался гул поезда. Дав короткий свисток перед мостом, паровоз и вагоны загрохотали под его фермами. Переброска частей Красной гвардии на Уссурийский фронт началась.
…Вечером у костра Берзин протирал свой маузер и негромко, стараясь правильно выговаривать русские слова, рассказывал о штурме Зимнего дворца. Он умолчал о том, что одним из первых ворвался на широкую мраморную лестницу, что под оружием вел жалких министров Временного правительства. Бойцы слушали своего комиссара, и им казалось, что свет костра был отблеском залпа «Авроры».
— А Ленина вам приходилось видеть? — спросил кто-то из бойцов.
Август Мартынович наклонил голову:
— Владимира Ильича я видел много раз…
И снова красногвардейцы вместе со своим комиссаром стояли в коридоре у Смольного, охраняли Ленина и по его указанию в группе других большевиков-военных выехали в Сибирь, на Дальний Восток, и снова оказались в Иманской долине. Гордились своим Железным комиссаром. Так называли они Августа Мартыновича за смелость, строгость, преданность революции и беспощадность к врагу.
Красногвардейцы любили его, и на Уссурийском фронте считалось большой честью быть в роте Железного комиссара. Он был одержим революцией.
Слушали бойцы рассказ о Ленине, как вдруг его прервали:
— Где тут Железный комиссар?
— Я есть тут, — встал Берзин.
Посыльный протянул ему пакет. Август Мартынович вскрыл его и при свете костра прочитал приказ. Ему надо было немедленно выехать в Хабаровск. Бойцы с горечью расставались со своим комиссаром…
Клещин прервал свой рассказ и, указав на Берзина, прошептал:
— Уснул…
Август Мартынович спал. Спал глубоко и спокойно. Нина Георгиевна просидела возле него до рассвета. Утром, когда Август Мартынович открыл глаза, она строго сказала:
— Лежите и ни в коем случае не поднимайтесь. Вам нельзя вставать.
— Я уже хорошо себя чувствую, — сказал Берзин и хотел подняться, но Нина Георгиевна, удержав его, позвала из кухни Клещина и Оттыргина.
— Я скоро приду. Не разрешайте вставать Августу Мартыновичу.
Берзин забеспокоился:
— Я буду лежать. Пусть все идут. Прошу только вас, не надо говорить о моем вчерашнем…
— Не скажем, если вы дадите слово несколько дней лежать, — пообещала Нина Георгиевна.
— Даю, — Берзину было тяжело принять эти условия, но иного выхода не было.
Нина Георгиевна не застала Мандрикова дома, Елена, зевая, говорила:
— Уже убежал в свой ревком. Ему, кажется, там больше нравится, чем со мной. А где ты всю ночь была? Михаил беспокоился, хотел идти искать, но я убедила его, что ты заночевала у Моховых, чтобы нам не мешать. — Она засмеялась и потянулась под Одеялом. — Знаешь, когда Михаил стал моим мужем и формально, исчезли скрытая прелесть, волнение. Все стало возможным, обыденным и чуточку скучным. Ну, так где же ты была?
Нина Георгиевна рассказала о болезни Берзина.