— Собацки-то мои плохонькие. Много собацки безали, совцемь худые стали. Как таких собацек назад в Белую погонишь? Пропадут собацки…

У Парфентьева было такое жалкое лицо, что Берзин махнул рукой:

— Уходи.

Парфентьев, приседая, выбежал из кабинета.

Август Мартынович с укоризной сказал Оттыргину:

— Зачем его привел? Видел, наверное, что его собаки плохие?

— Может его упряжка с моей бежать, — настаивал Оттыргин. — Не хочет он ехать.

— Парфентьева все равно возьмем с собой, — сказал Берзин. — Он будет нужен в Белой. Пойди растолкуй ему. — Оттыргин вышел. — Скоро полдень, а нарт не имеем.

— Разрешите одну предоставить вам, — предложил Бесекерский. — Взаимообразно. Собаки у меня сильные.

— У вас одна упряжка? — поинтересовался Мандриков.

— Одна, но я обойдусь, — заверил Бесекерский.

— Беру. Спасибо, — сказал Берзин.

— Тогда и у меня возьмите. — Тренев был сердит на себя: не догадался раньше Бесекерского. — Я могу обойти кое-кого.

— Было бы хорошо, — согласился Мандриков. — Я не хотел бы прибегать к конфискации упряжек. Мы должны как можно реже пользоваться своей властью в ущерб жителям.

Игнат Фесенко этого не знал. После заседания ревкома он вспомнил, что хорошая упряжка есть у Толстой Катьки, и направился к ней. Когда-то Игнат хорошо знал дорожку к кабаку и частенько по ней хаживал. Одиноко было моряку на чужом неприветливом берегу. Тоска по родному Черноморью грызла его, и он эту тоску заливал водкой. Чернявый матрос приглянулся любвеобильной кабатчице, и не уйти бы ему из ее объятий, если бы, не дружба Игната с Булатом.

Потеряла Толстая Катька не только щедрого, любившего широко кутнуть клиента, но и лишилась его симпатии. Когда Фесенко перестал ходить к ней, забеспокоилась, затосковала и побежала к нему на радиостанцию с узелком гостинцев, с бутылкой лучшего рома. Думала, Игнат больной. Хотела пожалеть его, показать свою любовь, чтобы он ответил тем же. Но не пришлось Толстой Катьке развязывать узелок, откупоривать бутылку. Игнат вышел к ней здоровый, сопровождаемый многозначительными улыбками и ядреными словечками. Не на шутку разозлился на незваную гостью.

— Чего тебе?

— Пришла вот… я… думала… больной… — Хмурый вид Игната смутил ее. Толстая Катька протянула ему узелок. — Вот гостинцев тебе напекла… сама…

Ее рука с узелком повисла в воздухе. Так и стояла Толстая Катька перед Игнатом. Фесенко охватил гнев. Он не знал, куда деваться от стыда. Учватов вышел к Фесенко и ядовито спросил:

— Что же это ты, Игнат, не сказал нам, что тебя можно поздравить с законным браком? Как же величать твою нареченную, твою законную супругу? Кажется, Екатерина Тол… — Смех помешал ему договорить. Фесенко, не помня себя, зашипел на Толстую Катьку:

— Ты, толстая свинья, годная на шашлык моржу, зачем сюда пожаловала? Какого… — дальше Игнат выговаривал такие слова и в таком сочетании, что ему бы позавидовали самые свирепые боцманы Одессы и Марселя.

Толстая Катька, многое перевидавшая на своем веку, отскочила от Игната и в испуге уронила узелок с гостинцами. Игнат поддал его ногой, и узелок ударился в массивную спину кабатчицы. Это был самый тяжкий момент в жизни Толстой Катьки. Он надругался над ее чувством, разбил ее надежды. Она возненавидела Игната, и в глубине ее могучей груди тлел неугасимый огонь мести.

Случая не представлялось. Когда же Игнат стал членом ревкома, кабатчица не смела и мечтать о расплате. И вот неожиданно представилась возможность. Толстая Катька еще спала, когда Фесенко, забыв о прошлом, явился к ней.

— Ты… Вы… Игнат… господин… — Толстая Катька лепетала, не зная, как обращаться с Фесенко. Она была уверена, что он явился к ней как член ревкома, чтобы наказать за тайную торговлю по ночам в будничные дни. «А может быть, узнали, что я по наказу Бирича на мухоморе да махре питье настаиваю». Толстая Катька с ужасом думала о том, что ее поведут в тюрьму, кабак разорят и найдут под полом банку с золотом, с деньгами.

— Господа подо льдом плавают, — сердито оборвал кабатчицу Фесенко. — Плавают, да курса к полынье не найдут.

Эти слова нагнали на Толстую Катьку еще больший страх. Уж не собираются ли ревкомовцы расправиться с ней, как с Громовым? Лицо Толстой Катьки стало расплываться в плаксивую гримасу, что делало ее безобразной. Кабатчица собиралась повиниться в своих грехах и просить прощения, но этого не потребовалось. Фесенко, видя, что сейчас потекут слезы, быстро сказал:

— Упряжку свою дай на время!

— О, батюшки! — вскричала так радостно и облегченно Толстая Катька, что Игнат настороженно, посмотрел на кабатчицу: не пьяна ли она, в своем ли уме. А она восклицала:

— Да берите же! Да с удовольствием! Да разве я против? Ох, господи!

Фесенко все еще подозрительно следил за Толстой Катькой. Тут она стала приходить в себя и повеселев да, увидев, что ей не грозит беда. Игнат собрался уходить, но Толстая Катька схватила его за руку:

— Нет, нет, так я вас не отпущу, Игнат Филиппович. Угощу стаканчиком! Не обижайте одинокую женщину. Ромчик у меня для вас припасен!