— Почему твоя дочка кричит, жена и сыновья свои больные лица прячут?

— Эненылин [10] сказал, что надо им сидеть у костра. Он своим дымом снимет с их лиц больную кожу. Не послушаются — келе на всю жизнь такое лицо оставит. Ревком прислал белолицую женщину, и она мажет больную кожу водой из бутылки. Жена боится, дети боятся, что эненылин рассердится и напустит на них келет. А я не верю эненылин. Я верю ревкому. Он справедливый, он все видит, он все знает. Он добро Ульвургыну сделал. Снасти ему вернул, Я верю ревкому.

— Таньгыт [11] снимет больную кожу, — подтвердил Оттыргин.

Нина Георгиевна обмыла лицо девочки, и отец ее выпустил. Она торопливо села к костру. Ульвургын подошел к жене. Она закричала и закрылась. К ней присоединились дети. Ульвургын не смог отвести руки жены. Ему стал помогать Оттыргин. Но женщина так сопротивлялась, что Нина Георгиевна ничего не могла сделать. Оттыргин крикнул Парфентьеву:

— Помогай бабу держать!

Только тогда Нина Георгиевна смогла ей, кричащей и извивающейся в руках трех мужчин, обмыть лицо. Затем последовала очередь мальчиков. Они сопротивлялись меньше.

— Девушка им больную кожу снять хочет, а они как глупые евражки, — сердился Ульвургын.

— Я приду еще вечером.

Нина Георгиевна застегивала сумку. Больные снова уселись у костра как ни в чем не бывало. По ним не было заметно, что они только что кричали, бились и старались увернуться. Дети с любопытством наблюдали за чужими лукаво блестевшими глазенками. Нина Георгиевна расстроенно спросила:

— Кто же вечером будет помогать их держать?

— Теперь держать не надо, — заверил Ульвургын. — Эненылин кричать будет, сердит будет.

— Почему же держать не надо? — не понимала Нина Георгиевна.

— Келе знает уже, что его не боятся, — начал объяснять Ульвургын.

Нина Георгиевна внимательно слушала и с большим трудом скорее догадалась, чем поняла, что после первой процедуры наказ шамана потерял свою силу. Теперь жена и дети свободны от наговора и будут послушно делать все, что им скажет Нина Георгиевна.

Она ушла довольная. Оттыргин сказал Парфентьеву:

— Ты врал комиссару. Твоя упряжка сильная. Она добежит до Белой.

— Мои собацки… — начал свою песню Парфентьев, но Оттыргин не стал его слушать.

— Я на твоей упряжке поеду. А тебя все равно повезут в Белую. Комиссар едет больной. У него изо рта кровь течет. А ты собак жалеешь.

К Парфентьеву вернулся страх.

— Я Смирнова на Дежнев повезу.

— Тебя свяжем и повезем в Белую, — пообещал Оттыргин. — А упряжку возьмет ревком. Ревкому, надо много упряжек. Смирнов подождет.

— Ревкому надо упряжки? — вступил в разговор Ульвургын.

— Надо, — кивнул Оттыргин и вернулся к Парфентьеву.

Каюр видел, что ему не избавиться от поездки в Усть-Белую. Как же быть? Лучше ехать каюром, чем пленником. Он нашел выход, он хитрее всех. Какой он умный! Парфентьев с превосходством посмотрел на Оттыргина и Ульвургына.

— Ладно, поеду. Побегут собацки мои, не буду собацек жалеть.

— Я, — хозяин яранги хлопнул себя по груди, — я, Ульвургын, даю ревкому свою упряжку. Я поеду каюром.

Оттыргин обрадовался и потащил обоих каюров к Берзину.

Вечером Август Мартынович записал в своем дневнике: «Был Парфентьев, говорил, что он сначала не хотел ехать на Белую, а потом подумал, что люди своей жизнью рискуют, а он собак жалеет. Береговой чукча Ульвургын сам предложил свою упряжку, но я подозреваю, что это дело Оттыргина. Если действительно так все камчадалы рассуждают, то мы все-таки начнем разделываться с кулаками и покажем им где раки зимуют. И тогда чукча, эскимос, камчадал… коряк поймут, в чем состоит большевизм.

Я думаю, на будущий год объявим «республику» Советов под северным сиянием. А пока это одна фантазия. Увидим, что будет весной…»

Август, Мартынович в полуночной тиши дописал последние строчки и, закрыв дневник, уложил его в свой мешок. Вот и последнее, что он сделал в Ново-Мариинске перед выездом. Впереди длинный путь в незнакомые далекие села. Но у Берзина нет ни волнения, ни особого дорожного настроения. Он, как обычно, по-деловому буднично думает о том, — все ли в дорогу приготовлено, перебирает в памяти все мелочи. Кажется, ничто не упущено. Можно и отдохнуть.

Август Мартынович смотрит на крепко спящего Галицкого. Шахтер посапывает. Август думает о том, что поездка должна укрепить здоровье Мефодия. Вернется он полный сил и возьмется за работу на шахте. Приходит мысль о себе, но Август Мартынович гонит ее. Он гасит лампу и осторожно, чтобы не разбудить, укладывается рядом с Галицким.