— Дрыхнет.

Было спокойно и в коридоре. Часовой вел себя послушно. Братья Нурмилет поблескивали глазами. Они были довольны приключением и не спрятали в карманы оружие, как другие. Учватов, поворачивавший ручки настройки, замер, потом быстро застучал ключом, повернулся к Каморному, кивнул:

— Петропавловск! Дежурный телеграфист. Что передавать? — он сдвинул наушники, чтобы слышать, что ему будет диктовать Каморный. Давид замялся. Он не знал, что же главное сказать, и обратился к Клещину:

— Давай.

— Спроси, кто у власти в Петропавловске.

Учватов, не убиравший руки с ключа, сказал:

— Там губревком.

— Тогда… — Клещин задумался, подбирая слова, но Каморный уже диктовал, и Учватов отстукивал:

— Срочно позовите к аппарату председателя ревкома!

Петропавловск ответил, что до ревкома далеко и некого послать. Каморный настаивал.

— Очень важное сообщение.

«Передавайте. Буду принимать», — предложил Петропавловск.

— Эх, дьявол! — с досадой произнес Баляев: — Дрыхнут там, а тут дело такое.

«Почему молчите? — запрашивал Петропавловск. — Будете передавать или нет?»

— Будем! — Каморный нагнулся над Учватовым и заговорил, а тот дробно застучал ключом:

— Докладывают член Анадырского ревкома Клещин и член Марковского Совета Каморный. Власть в Ново-Мариинске захватили коммерсанты и колчаковцы. Назвались Советом. Ревком расстрелян. Уцелело только двое. Пользуемся телеграфом случайно. Уходим в Марково. Будем бороться, и Советская власть будет на всей северной земле. Да здравствуют Советская власть, Россия и Ленин! Мы с ними! Не верьте сообщениям Анадырского Совета. Они враги Советской власти! Клещин, Каморный».

Учватов быстро передал в Петропавловск последние слова, потом вздрогнул, сорвал наушники. Все услышали, как бешено трещало в них. Учватов сказал:

— Американцы забивают. Теперь связь с Петропавловском прервана.

— Нам хватит, — Каморный обратился к товарищам: — Может, еще с кем поговорим?

— Можно связаться с Охотском и Наяханом, — услужливо предложил Учватов.

— Давай сначала Охотск, а потом Наяхан.

Несмотря на все свое старание, Учватов, однако, не смог вызвать ни одну из этих станций.

— Спят, наверное, — виновато сказал он. — Поздний час. В это время мы редко работаем.

Каморный посмотрел на большой хронометр, стоявший в лакированном коричневого цвета ящике, и удивился, как быстро прошло время. На станции они находятся уже больше двух часов. Пора уходить. Кто знает — может, подгулявшим коммерсантам и Рули захочется сейчас, немедленно, похвастать своими успехами, передать в Ном о подписанной населением декларации.

— Держи свой дневничок, — протянул Учватову оранжевую тетрадку Каморный. — Записывай и дальше.

— Все записывай! — добавил Баляев.

— Хорошо, хорошо! — Учватов понял, что ему ничего не грозит. — Буду, все буду записывать.

Он не мог спокойно стоять на месте и все время двигался, словно пританцовывал, угодливо ухмылялся И смахивал крупные капли пота, которые катились по лбу, нависали на бровях, на подбородке. Каморный сказал перед уходом:

— Совету не жалуйтесь, что мы были у вас. Вам могут этого не простить. Если же кого из шахтеров выдадите, то мы найдем вас!

— Что вы, что вы! — замахал руками Учватов. — Зачем выдавать? Зачем говорить? Ничего не скажу! Ничего!

— И милиционеру посоветуй, чтобы не болтал, — добавил Клещин.

— А вы разве его не уби… — Учватов проглотил окончание фразы, заметив, как нахмурились лица шахтеров.

— Жив твой сторож, — с порога сказал Агибалов. — Только голова у него как с похмелья будет гудеть.

Связанный милиционер лежал в коридоре. Шахтеры прошли мимо него. Он с любопытством и в то же время испуганно на них смотрел. Баляев разрядил его винтовку, обыскал карманы и выгреб оттуда с десяток патронов.

— Запасливый, — сказал он.

— Оставили бы хоть для охоты на зверя штук пять? — попросил колчаковец. — Оставь, а?

— Чтобы в спину пальнул? — Баляев посмотрел на патроны, которые лежали в его огромной ладони, на часового и сказал: — Ладно. Патроны возьмешь утром под мосточком через Казачку. С этого берега сразу, же под досками.

— Угу, — удовлетворенно кивнул часовой и болезненно скривился. — Какого черта по башке долбанули? Сказали бы — и так бы пустил.

— Это ты сейчас добрый, — усмехнулся Баляев и развязал колчаковца. — Не балуй, не шуми, а не то… — он поднес к лицу часового пудовый кулак. — Теперь уж клюну до смерти. Уразумел?