– Джаспер, пожалуйста, - не оправдываясь и не ища аргументов, композитор кивнул на спальню. И с одобрением, с восторгом в душе встретил, что сын пусть и со скрипом, пусть и без желания, но все же последовал туда. Глотнул еще водки, мотнул головой, но последовал.

– Утром я хочу видеть ее в своей квартире, отец. Не смей увозить Иззу.

– Я никого не увожу, - примирительно согласился тот, - все в порядке. Завтра утром будете завтракать за одним столом.

Зажмурившись, Джаспер с грохотом закрыл за собой дверь в спальню. Послышался скрип дверец шкафа. Послушался? Правда решил поспать?

Значит, его убеждения чего-то да стоят. Похоже он понял, что не прав в ситуации с Беллой. Не до конца разобрался.

– Изабелла, - убедившись, что в гостиной-столовой-кухне (квартира была студией) теперь никого нет, Эдвард вернулся к своей первостепенной задаче. Тихонько постучал в дверь, не желая пугать будущую невестку больше прежнего.
– Откройте, пожалуйста. Давайте поговорим не через дерево, как думаете?

Упрямиться девушка не стала. Замок в раз оказался повернутым в нужную сторону, а само видение в розовом - на сей раз сарафане с мягкими пушинками-снежинками в виде узора - вышло наружу.

Белла сильно дрожала, лицо вспотело, отекло от слез. Все еще всхлипывающая, пусть и почти беззвучно, девушка нерешительно сжимала махровое полотенце в своих руках, ставшее мокрым от крови. Она была босиком, и Эдварду, чтобы не дать ей порезаться об осколки тарелок, пришлось подать руки и перевести мисс Свон на безопасное расстояние от немых свидетелей ссоры помолвленных. Но уже от первого касания она сжалась в комочек и затрепетала. Слезы бурными новыми потоками потекли по лицу.

– Осторожнее, осторожнее, - пробормотал Эдвард, убедив Иззу сесть на диван, благо, стоящий рядом. Проигнорировав дверь, посуду, ножи и вообще всю ситуацию, включая время суток, присел рядом.

До смерти напуганная, с потемневшими мутными глазами и выбеленным лицом, Белла зажмурилась.

– Извини… извините меня, - попросила, низко опустив голову. Длинные каштаново-золотые волосы упали на плечи, на грудь, на талию. Закрыли шею и лоб. Во время судорожных всхлипов они то и дело попадали ей в рот, но убирать их она не решалась, боясь оторвать руки от полотенца.

– Покажите-ка мне, - нежным, успокаивающим голосом попросил «новый Бетховен», легонько коснувшись трясущихся ладоней, - очень больно? Порезались?

– Он соскочил, этот нож… я и не думала резать себя, мистер Каллен, ну что вы…

– Эдвард, - поправил композитор, ласково погладив мягкие волосы, - я понимаю. Не плачьте, сейчас мы все исправим. Где у вас аптечка?

Она приподняла голову, сморгнув слезы. Кивнула на кухню.

– Третий шкафчик слева, внизу. Возле кувшина с оливками.

Ободряюще улыбнувшись, Эдвард уже через несколько секунд поставил все необходимое перед Беллой.

– Давайте мне руки, - и, как полагается, как нужно, опрокинул баночку с перекисью на раны. Две тонкие, но достаточно глубокие полоски по ладоням - и по левой, и по правой. Как раз по прямой траектории между указательным пальцем и краем запястья. Прямо по известным линиям жизни и любви.

Она вздрогнула, вздернув голову. Заплакала громче, не в силах удержаться. Ее всхлипы смешивались с поскуливанием, вызванным тем, что Эдвард дул на пузырящиеся отметины.

– Мистер… Эдвард, - мисс Свон поспешно исправилась, повернув голову налево и откинув волосы в сторону, на что-то решившись, - я действительно поставила ультиматум… или попросила, я не знаю, как правильнее сказать, общий для нас с Джаспером счет. Но поверьте мне, не потому, что собираюсь что-то отсудить или много потратить… я выросла в семье, в которой не было таких проблем. И я не хочу, чтобы моя собственная семейная жизнь начиналась с них, понимаете? Я не смогу брать у него деньги… я себе не позволю просить… в этом моя вина. Мне так жаль… он из-за меня выпил, Эдвард… мне так жаль…

Ее обрывочные фразы, сбитое дыхание, мокрое и соленое лицо, глаза, прежде горевшие пламенем радости, а сейчас почти полностью покрывшиеся пеплом от горя, и всхлипы подействовали на Каллена ужасающим образом. Его собственные глаза увлажнились, а руки сжались в кулаки. Тянуло защитить эту девочку, уберечь ее, если нужно, даже от Джаса. Он не мог поверить в россказни сына, не мог убедить себя в ее коварстве - не получалось. Слишком уж красиво и добродетельно было это создание. Как и в первую их встречу, как и при первом взгляде на нее, у него в груди теплело, а тихонький звон чего-то хрустального касался сердца. Как можно вообще позволить ей плакать? Как можно ее обидеть?