А свыше, занавешен парусами,

Сам-самолетик около летуч,

Как серый волк гремучими лесами.

И, опираясь на неверный луч,

Встает больной со своего одра.

И в сердце выйдет около ребра,

Как в дамки, danke.

И медсестра в воскресном парике,

Как поцелуй, останется в зрачке

Навеки замурована, как в танке.

Пятнадцатое, локоть января.

Бананы на тележке магазинной.

Сей нос и рот, обитые резиной,

Как два пропойцы, глухо говорят.

Вот это снег, чтоб походить на зимы.

Его состав никто не проверял.

Паду и я в открытые дверя

И каблуками буду уносима.

Но фокстерьер ведом по следу лисью,

Ползет норой, прочуивает листья,

И, дыбом вставши, узнаю,

Как фавна лик живой и остроухий,

С листвой на голове – зеркал во брюхе —

Большую голову свою.

Две жили мышки во одном тазу.

Как я и я, как мгла и где же кружка.

Голубка мышь, норушка мышь… И крышка.

И я одна по ниточке ползу.

Январь, и небо не смогло – грозу,

Ни выгнать птиц на певчую опушку,

И все, что я вложу в ушко и ушко,

Суть коридор, который прогрызу.

……………………………………………………

……………………………………………………

……………………………………………………

……………………………………………………

……………………………………………………

……………………………………………………

W"urzburg, 1998

(1998)

Вот кожа – как топлено молоко.

Мороз и солнце над ее долиной.

Стемнеет, кругол, куст неопалимый.

Хребет хрустит, и тень под кулаком.

Подснежена закраина плеча.

По ней лыжня неспешная бегома

Вдоль живота, где жар и жир скворчат

Яичницей с флажком бекона.

Полмертвую рукой расправлю кисть

Листом капусты, что зубами грызть.

Свернувшись в раковине тесной

Ушной, душной или очесной

Еще ты дремлешь, дух прелестный, —

Взмороженная, как треска.

Створоженная, как тоска.

Проброшенная, как доска,

Лежу лежмя, как неизвестный.

А кричали б кошки во дворе,

Мы бы с ними выводили хором,

И протискивались черным ходом

Тощими боками на заре.

Ай и ай вопили из нутра бы,

Духом раздирая животы,

Воспевали общие утраты

И шипели, что коты.

То ли дело – деревцо, калека,

Одноногой ножкой в каше кислой.

А туда же, погуляв налево,

Как чулок, в беспамятстве провисло.

Ах, куда не жмись любовным боком,

Только ты перед любовным оком.

Одернешь дерн – а там роддом.

Как в анекдоте с бородой:

Перепеленуты, умытые,

Лежат любимые убитые.

Я как в шатре иду над спящими

В худом и теплом пальтеце,

С живою кожей на лице,

Румянцем и глазами зрящими.

Садовник, обходящий сад,

Как медсестра в грудной палате,

Где мертвые в сырой кровати

Как птахи голосят.

Возвращаясь с овощного рынка,

Упаду я, сумкой перегнута.

Вот сама себе и книжка, и картинка,

И, как шарик, воздухом надута.

В рукаве протянутого снега

Возлежать, желтея леденцом,

Отражая измененья неба

Небу малыим лицом.

Небо пегое сегодня реяло

Пробежавшим рысаком.

Точно воском, музыкой из плеера

Уши налиты битком.

Фартуком вися на милой шее,

Созерцая облака,

Все-таки как варежку нашарю

В рукаве я двойника.

И увижу: на родную хату

Туча надвигается, брюхата,

Горожанин покупает виску,