Цветы в горшках, и те головки сыра,

И бедный крендель в сладких запятых.

И хочется стряхнуть себя, как в сито,

Туда – шпионом обойдя посты —

Где ты, попонкой черною укрыта,

Блаженно дышишь в пажитях пустых.

Теперь держу, как царскую, ошую,

Большой капусты голову большую,

Холмы, надбровья в зеленой листве.

На блюде, как по площади, ношу я

Весь этот юг с тобою на главе,

Весь этот рай, что стал тебе – лафет.

Кто – мышь для упыря? Бутыль наливки,

Охват крыла, очарованье глаз?

Подруга дней, к которой тайный лаз,

На блюдечке оставленные сливки?

Готовая, как форма для отливки,

Сижу, сложимши лапки, бедный аз.

На передплечье светятся прививки

Предшественных и будущих проказ.

Летучий мыш гоняет стаи туч.

Под облаками светится, как ключ.

Как рысь на ветке, я на нем повисну.

И креслами, со спинками назад,

На запад, те надгробия стоят.

И кипарисы кипарисны.

Лежит отчетливый, как оплеуха,

На этой морде сделанный рентген

При мимолетном появленьи духа.

Шарахнется впотьмах абориген,

Привяжется ворона, точно муха

Над сахарною лентой перемен,

И восседает, горбясь, как старуха,

В балконной раме и в моем уме.

Не спи, не спи, там за рекой чеченец,

Казак, курзал и красный делибаш.

Я в том году украденный младенец,

И царь лесной, и страшный экипаж.

И, полной озаряема волною,

Плыву, плыву, как рыба под луною.

Зачем, уплыв, спасательным буйком

Из тьмы морей всплывает мыший остов

В блокноте волн, набитыих битком,

Как пальмами – благополучный остров?

Я буду говорить тебя тайком.

Срезать горбушкой. Как ладонью о стол,

Как вовремя подставленный апостроф,

Как валидол под толстым языком.

Болельщики выходят на причал.

В удоль реки стоятся телескопы,

Как пушки, на холмы наведены.

И видеть неизбежно, как печать.

Как перспектива, уводяща опыт

В теснины сна, в подбрюшье седины.

Я памятник воздвиг, и – ла, и – ну.

В мышиной норке, в ветхоем жилище,

И на ристалище, и на кладбище,

Где ни была, куда ни помяну.

Хоть за руку одну, твою, родну,

Держатися на этом пепелище,

Где кое-что во мне находит пищу,

А я себя, как пиццу, протяну.

Как пиццы разбежавшийся ландшафт.

Как в степи – обезумевший лошак.

Как в сети – сойка, и с крыльца – невеста.

Бежит вода с нагорного чела.

Пустые шубы прячутся в чулан.

И местности меняют место.

Вздохни о мне, бывалая отрада,

В движении сердечных уз

Живописующей стилом помады

Листы подставленные уст.

И око расширяющей для взгляда,

И дышащей, как возмущеный куст,

И пальцев непослушливое стадо

Сжимающей в кулачный хруст.

И тело мира изменилось. Мы ж

С тобой одни, о мышь моя и мышь.

В любимый город, синий дым Китая,

В далекий край товарищ улетат.

Любые сласти можно уплетать.

И бес в ребре как запятая.

Заснеженный, с вороной на носу,

С гвоздикой под чугунною пятою,

Я истукан как девочку несу

И как грудную грудию питаю.

С густого неба кольцами питона

Он ринется в полуденном часу

И унесет, взнесет свою красу

Как молоко на донышке бидона.

Две жили мышки, но одна – с печаткой.

Две жили мышки, но одна – одней.

Пристрастный воздух был ее перчаткой.

В тумане сигаретны автоматы,

Как две руки, но ближняя – родней.

И дерева пучиною косматы.

Die Seele fliegt, как Wolkchen в стае туч.

Скульптурицею полны палисады.

Повыше виноградник полосатый,

Как бы матрас, провесившийся с круч.