И как воздух из недер шара,

Выпускает себя душа.

Прекрасен трамвай, испещренный рекламой,

Как шкура пятнист.

Над улицею, за оконною рамой,

Висячие гроздья монист.

Лежу животом на ребре подоконном,

Любуясь на снижнюю волю,

Волнуясь, как море под тем пароходом,

Под небом, взошедшим на выю.

Аист стоит на единой ноге.

Ниже – стемневшее поле.

Небо светимо в своей же фольге.

Ах, спотыкаясь, как пони,

Ленью седлаема, оком вертя

Искренним, неукоримым,

Перебираюся через путя.

Кроюся пасмурным гримом.

Окаменевши, и стать бы столбом.

Вот и товарищ тебе, дискобол.

Из-за дубравы, чащей молчащей,

Чудный выходит месяц горчащий.

Какие карты – о тебе в пасьянец?

Каких об имени пытаю пьяниц?

День понеделен, вторничен, срединн,

Чист как паркет, пока не наследим.

Вот каждый час катит к тебе составом

И выпирает изо дня суставом,

Морскою свинкой с золотым билетом,

Кипящей сценою с кордебалетом.

Как бы гадалка, но не угадалка.

Как бы сидеть на коробе в прихожей

В день понедельничный, белопогожий

И ждать подарка.

На тело-на голо пальто нахлобуча,

Ключами бренча, в коридоре бегуча,

Животныим я из норы

Гляжу из замочной дыры.

И вижу: седеющ, как шерсть ноября,

В проеме колеблется воздух един.

Тогда удаляюся, как господин,

Двумя голосами в себе говоря.

Будь гнездом моим заочным!

Красный дом что красный угол:

В левом глазе привосточном —

Непрерывный жаркий уголь.

Как хожу я к эстакаде,

Боком к боку льня чужому,

Как стекло в пустом стакане

Ждет присутствия боржома,

Под руку тебя веду на

Красный дом, который знаю.

Ночь вокруг него – как дура.

День вокруг него – как знамя.

То Ява мотоцикл краснеет в серебре

Несрочною весной на комнатном паркете,

И мы живем при нем, как племя при горе

И родословная к анкете.

Когда за ним придут – невестой из невест

Его перехвалить и возвышать стропила,

Чтоб слепо оставлял испытанный насест.

Но я его не торопила.

Он между нами жил. В жилище и без пищ.

Как на конюшне конь. Или в ночлежке нищ.

Как лишнее ребро – но лучшее – каркаса,

По дому моему – во всю длину Кавказа.

Я милое забуду как походку.

И сонных штор движенье поутру

При свете совести сойдет в охотку

За приоткинуть черную чадру.

Мигни – скажу – глазок, мигни другой.

Пошевелю протяжною рукой.

Ступну ступней на половичный холод.

Прочувствую тепло, светло и голод.

Как в шаре шар, в беседке ли скамья,

Сижу в здоровой мне здорова я,

Как в зеркало глядясь в воронье стадо,

Что составляет одеянье сада.

Кос бы хна? и перстни в серебре?!

Нет – хотя бы глаз калибры!

Устрашает – мухою колибри

Вьющаяся в розовой заре.

И, к свиданью личико окрася,

Страшные глаза ему рисую,

Точно вор в гостиницу пробрался

И банкноты спелые тасует.

Меха до пят, и ноги – как мечи:

Чтобы – блеснет – и головы долой.

Высовываться шелком из парчи.

Мять кружева пальтовой под полой.

С тем, чтобы ту и эту красоту,

Завив, переодев, позолотив,

Поставить мною (чайник на плиту) —

Шумя дышать и паром возойти.

То север сна. В подушке голова,

Все пальцы ног указывают к югу,

И я лечу, как на канате юнга,

Вращаяся, как в битве булава.

Когда-когда и я тебе приснюсь

Ландкартою, разложенною гладко:

Там два полярника, одна палатка,

Одна галета и последний раз.