Маковский (не отвечая Нине).
– - Увы! Страшно стыдно перед вами, глубокоуважаемый Иннокентий Федорович, ужасно стыдно! Как я мог впасть в такое заблуждение? Где было моё чутьё, мой вкус? Помнится, вы были одним из немногих, кто сомневался в таланте этой, с позволения сказать, поэтессы.

Анненский.– - Значит, Сергей Константинович, вопрос решен в мою пользу и в журнале будут мои стихи. Я могу успокоиться?

Платон.
– - А сколько у вас платят за строчку?

Маковский (смущенно).
– - Понимаете Иннокентий Федорович, номер уже в наборе. Изменить решительно ничего нельзя. И потом... широкая публика еще не знает о мистификации, они жаждут прочитать стихи Черубины.

Анненский (рассеянно).
– - Да, пожалуй, вы правы. Даже мои близкие знакомые, почитатели моей музы, в восторге от её пьесок.

Нина.
– - Если вы обо мне, то, конечно, мне любопытно, но ваши стихи для меня не состоят ни в каком сравнении с её стихами.

Анненский.
– - Боюсь, милая Нина, что среди всех, кто интересуется Черубиной, вы составляете единственное исключение. Наверное, и Ольга Петровна ею пленилась?

Нина.– - А вы её разве не видели?

Анненский.
– - Нет. Она бывает у нас теперь редко, приезжает с детьми, не остается в доме.

Нина.
– - Зато вам спокойно! От них ведь столько беспокойства, я говорю о детях.

Анненский.
– - Конечно, вы правы!

Маковский.– - Я вижу, что вы удручены. Милейший Иннокентий Федорович, не расстраивайтесь так, ваши стихи мы обязательно напечатаем, в самом ближайшем номере. Даю слово! Ну вот, видите, я перед вами повинился! Вы не можете представить, какие шишки на меня валятся из-за редакторства. Одни тем недовольны, другие этим. После вашей статьи о лиризме дико оскорбился Соллогуб, да и Блок недоволен.

Анненский.
– - Сергей Константинович, вы же знаете, что я никого не желал обидеть, это моё субъективное мнение, а не редакции. Я хотел бы поместить в номере свои пояснения, чтобы выйти из этой неловкой ситуации.

Платон.
– - Извините, господа, мне пора! Сергей Константинович, вы меня не проводите?

Маковский.
– - Конечно, Платон Петрович.

Выходят.

Анненский.
– - Нам тоже пора ехать, милая Ниночка! Я поеду к себе в Царское Село, а вы назад, в Смоленскую губернию, в свой медвежий угол. Ах, Царское -- им, положительно, отравляешься. Когда-то давно мне улыбнулась мысль поселиться там и с тех пор я ни разу не пожалел.

Нина.
– - Вы правы, дорогой Кенечка, пора ехать!

Анненский.
– - Скажи Нина, вы видитесь с Ольгой, как она... что у неё на душе?

Нина (с деланно равнодушным видом).
– - Видимся редко. Мы не очень с ней близки с недавних пор.

Анненский.
– - А мы с ней давно откровенно не беседовали. Я сделал её душеприказчиком на случай моей смерти, намеревался сказать ей...

Нина (берёт его за руку, покачивает, говорит тихо, с придыханием).
– - Смерти? Боже мой, о каких грустных вещах вы говорите! Если это шутка, то я не расположена так шутить! Знаете что, назначьте меня душеприказчиком! Я пока здесь и хотя бы буду знать.

Анненский.
– - Увы, Ниночка, вы далеко! Слишком далеко!

Нина.– - Иннокентий Федорович, Кеня, вы только скажите и мы сейчас же вернемся из имения. Скажите, я вам нужна?

Анненский.
– - Нина...я, право, не знаю, что сказать...(Освобождает свою руку).

Пауза. К облегчению Анненского возвращается Маковский.

Маковский.
– - Господа, извините, задержался! Так я полагаю. Иннокентий Федорович, вопрос с публикацией ваших стихов мы уладили?

Анненский (не отвечает).
– - Нам пора, дорогой Сергей Константинович. В понедельник, после ученого совета, возможно, заеду к вам... (Достает часы, смотрит время) Кстати, который час? Мои часы в последнее время никуда не годны, совершенно не годны, надо сдать в починку.

Маковский (достает и смотрит на свои часы).
– - Без четверти два, дорогой, Иннокентий Федорович! Всегда рад вас видеть! Буду ждать в понедельник.