Беляев.
– - Так Черубина, над загадкой которой сходит с ума весь Петербург, это?..

Маковский.– - Небезызвестная тебе Лиля Дмитриева. Да-да, не удивляйся!

Беляев.
– - И это она вскружила голову Гумилеву и Волошину? Боже мой, что творится на белом свете! Эта хромоножка умудрилась довести двух поэтов до дуэли?

Маковский.– - Вообрази, Юра! Она была в любовной связи с двумя, при этом, будучи обручена с третьим. Легко представить злость Гумилева, который приехал вместе с ней в Коктебель к Волошину, а уехал без неё. Говорят, он нелестно об этой особе отзывался, что и стало причиной дуэли.

Беляев.
– - Чудны дела твои, Господи!

Открывается дверь, входит с рукописью Валентин.

Валентин (Беляеву).
– - Юрий Дмитриевич! (Беляев кивает ему). Сергей Константинович, вот рукопись, мой, так сказать, анализ стихотворчества для декабрьского номера.

Маковский (Беляеву).
– - Валентин Иннокентьевич пишет у нас хронику, поэтическую. Очень ответственное дело! Спасибо, Валентин, оставь здесь, я посмотрю.

Валентин кладет рукопись на стол и выходит из кабинета. Маковский берет листки, пролистывает их и безразлично бросает на стол.

Абсолютно бездарный в нашем деле молодой человек. Держу из милости, чтобы не обидеть Иннокентия Федоровича. Как поэт он очень слаб, а как критик -- вообще никудышный. Критик ведь должен как собака обладать изрядной злостью, чтобы хватать прохожих за ноги, в нашем случае поэтов. А Валентин слишком мягок для этой роли, слишком деликатен. Хотя, ладно, мы говорили о Черубине.

Беляев.
– - Да, это брат, мистификация! Я полагаю, за Черубиной стоял Макс?

Маковский.
– - Стыдно сознаться, но это так. Он провел меня, как мальчишку.

Беляев.– - А что было после дуэли?

Маковский.– - Гумилев и Волошин остались врагами, а Дмитриеву я на следующий день пригласил в редакцию. Прикинулся, что всё давно знал, но подыгрывал ей. А что оставалось делать? Не выставлять же себя дураком! Мило побеседовали, попили чаю. Вот и вся история.

Беляев.
– - Что же, брат, я тебе скажу, занимательная может выйти статейка. Занимательная! Да. Однако же, у тебя мистический роман, а у меня, зато настоящий. Такая штучка, я тебе скажу -- огонь!

Маковский.
– - Еще одна актриска? Я знаю всех твоих пассий.

Беляев.
– - Нет, замужняя дама, но я молчу, молчу. Сам понимаешь, честь не позволяет.... А впрочем, всё равно узнаешь -- это невестка Анненского.

Маковский.
– - Наташа? Ты с ума сошел! Валя работает в нашей редакции, как я на него теперь буду смотреть?

Беляев (со смешком.) -- Как на рогоносца -- снисходительно-любезно. Не он первый, не он последний!

Маковский.
– - Какая же ты всё-таки свинья, Юра!

Беляев. – - Свинья, не свинья, а своего не упущу.

Маковский.
– - Не приложу ума, что теперь делать с Иннокентием Федоровичем.

Беляев.
– - Что такое?

Маковский.– - Я его стихи отставил из второго номера из-за Черубины. Полагаю, он на меня обиделся.

Беляев.
– - Всё вздор! Ты редактор -- печатаешь, что считаешь нужным. У нас, кстати, в "Новом времени", с Сувориным никто не спорит, даже и мыслей таких в головах не гуляет.

Маковский.
– - Нет, право, так неловко!

Беляев.
– - А он знает, что Черубина это Дмитриева?

Маковский.– - Надеюсь, что нет.

Беляев.
– - Ну, так и не говори!

Сцена II .

Входит мать Мандельштама Флора Осиповна Вербловская.

Маковский. – - Чего изволите, сударыня?

Флора Осиповна.
– - Я Флора Вербловская, пришла к вам с сыном.

Маковский.
– - Чудесно! А где же сынок?

Флора Осиповна.
– - Сынок за дверью остался, стесняется. Как ни тащила его -- не идет ни в какую!

Маковский.
– - А в чем, собственно, ваше дело состоит?