Анненский выпрямляется и пьет лекарство.

Ну, вот! Молодец, голубчик!

Арефа вносит поленья для растопки, кладет возле камина, затем выходит.

Я тебе еще хотела сказать. Мне приснился сущий кошмар сегодня ночью, мертвецы отравленные: мужчины и женщины. Дачный дом и они лежат вповалку. Лиц не разобрать, совсем. Не знаю к чему это? Такой ужас! Надо пасьянс раскинуть.

Анненский (слабо, приходя в себя).
– - Да, Дина, иди, раскинь карты.

Дина Валентиновна.
– - Может в сонник заглянуть?

Анненский (с появившимся раздражением).
– - Я тебе попрошу, не мешай мне всякой чепухой! Сколько же можно!

Дина Валентиновна (тоже с раздражением).
– - Вот ты всегда так! Когда я тебе говорю о чём-то, ты меня не слушаешь! Я тебе мешаю! Всегда мешала! Думаешь, я не знаю про твои интрижки за моей спиной?

Анненский.
– - Дина, что вздор? Какие интрижки, я решительно не понимаю о чём речь? С кем?

Дина Валентиновна.
– - Знаю, знаю с кем!

Дина Валентиновна уходит, хлопнув дверью.

Анненский.
– - Что за день сегодня! Положительно не дадут заниматься. Нет, надо было ехать в Департамент!

Открывается дверь, входит, почти вбегает Валентин.

Сцена V II .

Кабинет Анненского.

Валентин.
– - Папа? Маковский не хочет печатать твои стихи.

Анненский.
– - Как это не хочет? Мы с ним договорились.

Валентин.
– - Он намерен печатать Черубину де Габриак во втором номере, говорит, что Волошин там поместит свой мистический гороскоп, посвященный ей. Он сказал, что написал письмо тебе, оно, должно быть, в почте. Я просил Арефу его принести.

Анненский.
– - Черубина? Но причем Черубина -- ума не приложу! Её стихи... Красивые, правильные, но что-то в них не то. Я еще не понял что, не разобрался, да и недосуг было за моими занятиями.

Валентин.– - Папа, ты не знаешь, я тебе не сказал сразу -- все, положительно все от неё в восторге. Все в нашей редакции! Вячеслав Иванов сказал, что он её стихов веет мистическим эросом. Гумилев читает отдельные строчки и повторяет их, словно безумный. А особенно она нравится Волошину.

Анненский.
– - Это чёрт знает что, какое-то безумие!

Пауза.

Валентин.
– - У меня закралось подозрение, что Сергей Константинович тайно влюблен в эту даму. Он жаждет с ней встречи и боюсь, что твои стихи могли быть принесены в жертву этой романтической увлеченности.

Анненский.
– - Какая глупость! Боже, какая глупость!

Входит Арефа в белых перчатках и с серебряным подносом. На нем письмо.

Арефа.
– - Пожалуйте почту, барин!

Анненский вскрывает письмо.

Анненский – - Спасибо, Арефа, ступай, голубчик!

Арефа кладет поднос и занимается растопкой камина. Анненский читает.

Ну что он пишет! (с возмущением). Нет, Валя, послушай, что он пишет. "Одно время я думал поступиться стихами Черубины, но гороскоп Волошина уже был отпечатан... и я решился просто понадеяться на Ваше дружеское снисхождение ко мне. Ведь для Вас, я знаю, помещение стихов именно в номере втором -- только каприз, а для меня, как оказалось в последнюю минуту, замена ими другого материала повлекла бы к целому ряду недоразумений".

Вот так! Для меня это каприз, и ничего более! (Читает дальше).

"В то же время, по совести, я не вижу, почему именно Ваши стихи не могут подождать. Ваша книжка еще не издается, насколько мне известно; журнал же только дебютирует. Ведь, в конце концов, на меня валятся все шишки!.. Еще раз прошу Вас великодушно простить мне..." и прочая, прочая.

Бросает письмо на стол. Арефа, растопив камин, уходит.

Валентин.
– - Успокойся, папа! Тебе нельзя волноваться.