Шрифт:
– Учился в мединституте. Занимался всякой фигней.
– В Мексике. Я тебя загуглила. Почему в Мексике?
– Хотел изучать медицину, а в Штатах не поступил.
Я изучал медицину в Калифорнии. Кажется, сейчас я впервые откровенно соврал Вайолет. Странно, что я до сих пор заморачиваюсь и замечаю такие вещи.
– Ты был трудным ребенком? – спрашивает она.
– Трудным по жизни.
– Как это?
– Как обычно.
– Знаешь, говорить с тобой – все равно что тащить зуб щипцами.
– Иногда я так и делаю. Вырываю зубы. На круизных лайнерах.
– Правда?
– Часть работы.
Ничто так не портит разговор, как медицинский абсурдизм.
– А ты откуда? – спрашиваю я.
– Не меняй тему.
– А какая у нас тема?
– Ты.
Но мы оба понимаем, что я измотал ее. На это я мастер.
– Мать моя женщина, – произносит Вайолет.
Мы на главной улице Форда, несколько часов спустя. С трассы мы свернули, не доехав до “Си-эф-эс Аутфиттерз энд Лодж”, где собираемся объявиться завтра, и взяли на один поворот раньше. Это – собственно Форд.
Собственно Форд выглядит так, будто в нем проводили рыночные испытания апокалипсиса. Жилые дома, здание Союза ветеранов, магазины, маленькие кирпичные постройки контор – все заколочено досками, развалилось или заросло бурьяном. Вокруг – ни одной живой души, только кучка упырей в бейсболках и куртках без рукавов. Завидев нас, они выбрасывают сигареты и разбредаются кто куда.
Я разделяю предрассудки большинства американских горожан об американских провинциалах [26] , но жить в таком месте не пожелал бы никто. Мимо проезжает на велике парень лет двадцати – на первый взгляд настоящий спортсмен, но тут я вижу, что у заднего колеса болтается двухлитровая бутылка из-под “Пепси”, и понимаю: он взбалтывает мет.
26
Что они – зомбированные расисты, готовые отдать голоса за любого плутократа, который постоянно упоминает Иисуса, как своего кореша. Если консерваторы упрекают бедных людей в отсутствии богатства, прогрессисты ставят им в упрек отсутствие образования.
– Ужас какой-то, – говорит Вайолет.
– Я думал, ты из Канзаса.
– Пошел ты! Я из Лоренса. Там вообще не так, как здесь.
– А я уж было зауважал тебя.
– Смирись. Но здесь тоже не должно быть такого. Боб Дилан из этих мест [27] .
– И Мишель Бахман [28] .
– Эти люди никак не связаны с Мишель Бахман. Ее избирательный округ далеко к югу отсюда.
Хотя бы магазин товаров первой необходимости с бензоколонкой открыт. Я узнал его – этот магазин был в “документальном фильме”, который прислали Милл-Оту. На окне красуется все тот же выгоревший рекламный плакат “Будвайзера” с лосем и несколькими перекрестьями прицелов. А в двух кварталах впереди виднеется придорожное кафе “У Дебби”, перед ним припаркована машина.
27
Я послушал раннего Боба Дилана через несколько месяцев после этого разговора, и мне показалось, там все очень неоднозначно насчет его родной Миннесоты. Например, в “Bob Dylan’s Blues” с альбома “The Freewheelin’ Bob Dylan” есть прозаическое вступление, по стилю похожее на речь Сары Пэйлин: “В отличие от большинства песен нашего времени, что написаны на “улице дребезжащих жестянок” в Нью-Йорке – вот где появляется большинство фолк-песен в наше время, – эта песня, она была написана не там. Эта песня была написана где-то на просторах Соединенных Штатов”. Но ко времени, когда вышла пластинка “The Freewheelin’ Bob Dylan”, Дилан уже два года жил в двух шагах от “улицы дребезжащих жестянок”.
28
Мишель Бахман – политик-республиканец, член Палаты представителей в Конгрессе США от 6-го избирательного округа штата Миннесота. (Прим. перев.)
Я сворачиваю на эту улицу. Может, “У Дебби” тоже открыто.
Когда мы с Вайолет толкаем дверь с полуразбитым стеклом, залатанную фанерой, звенят колокольчики. В зале никого нет. Но лампы дневного света горят, а на окне табличка “ОТКРЫТО”.
– Есть кто живой? – кричит Вайолет.
Из кухни на другом конце зала выглядывает блондинка в белой футболке. Примерно сорок пять тяжелых лет.
– Чем я могу вам помочь?
– Эм… Вы подаете еду?
Женщина глядит на нас внимательно и достаточно долго, чтобы это показалось странным.
– Это же ресторан, солнышко, – наконец произносит она. – Садитесь, куда хотите. Я подойду через минутку. Меню на столике.
Мы с Вайолет садимся за столик посередине. В машине мы так долго сидели плечом к плечу, что теперь смотреть ей прямо в глаза очень непривычно.
– Чего? – спрашивает она. – У меня на лице что-то?
– Нет.
Но она все равно смотрится в зеркальце. Чтобы перестать на нее пялиться, я хватаюсь за меню. Оно липкое, будто обрызгано сиропом из пульверизатора.
Из кухни доносится грохот ударов чего-то металлического по чему-то другому, не металлическому. Потом женщина, возможно та же самая, кричит: “НАУЧИСЬ ПЕРЕВОРАЧИВАТЬ ГРЕБАНУЮ ТАБЛИЧКУ!”
– Думаешь, нам лучше уйти? – говорит Вайолет.
– Наверное, да. Хотя я бы подождал еще минутку.
– В смысле, это часть расследования? – У Вайолет такое взволнованное лицо, что хочется перегнуться через стол и поцеловать ее.
Дверь кухни распахивается и бьется о стену, кажется, куда сильнее, чем могло бы выдержать стекло окошка, – может быть, так и пострадала входная дверь, – и тетка шагает к нашему столику так, словно собралась нас прихлопнуть.
– Ну что, ребятки, определились?
– А вы точно открыты? – спрашивает Вайолет.
– Так написано на табличке.
– Да, но мы можем…
Тетка корчит отвратительную улыбку:
– Что будешь заказывать, золотце?
– Французский тост, пожалуйста, – отвечает Вайолет.
– Гамбургер и шоколадный молочный коктейль, – мой заказ.
– Мы не делаем молочных коктейлей, – говорит тетка.
– Тебе что, пять лет? – подкалывает меня Вайолет, а официантке говорит: – А пиво вы делаете?