Осталось раздать в спецподвале ужин, отработать груза, и сегодняшний, такой долгий, начавшийся в три тридцать утра день, наконец кончится. Не так легка, как в начале казалось доля баландерская, но это вроде как по мне.

Люблю адреналиновые приходы от неоправданного риска. До сих пор, верите, иногда ворую в бутиках и супермаркетах – хотя и деньги есть, и почтенный отец семейства уже.

Ворую, потому что могу украсть. Забьется на миг птахой в груди сердце, потом ррраз! Отработал! Вливается в кровь добрая струя андреналина – будто шприцом впрыснул.

А – ладно! Называйте меня как хотите. Все равно вам этого не понять.

А еще знаете ли – хоть прошло уж со дня освобождения более десяти лет – тюрьма с поразительным упорством снится мне почти в каждом сне. И вам в жизни не представить радости пробуждения в собственной постели, рядом с теплой, мягкой женой.

Ужин удалось раскидать еще быстрее.

Раздал. Движения проколотил. Менту пачку «фильтр» по совету Марса на выходе тасанул, да так и выпорхнул на свежий воздух и свет божий без всякого шмона. Система. Все просто и четко, когда в теме. Иной раз на воле так не хватает этой простоты и четкости. В тюрьме и на фронте четко знаешь – где свой, а где враг. Гораздо четче чем в «цивилизованном» обществе.

В хате нашел только пухлого Улугбека. Он приготовил жарган, накрыл на стол и ждет меня. Провозившись с полчаса у машки-электроплитки, видимо запарился и снял застиранную футболку.

А Марса где носит?

– Марс жидать не нада. Марс мало-мало деньги изделал сегодня, пашоль свой старый хата стира катать. Сапсем бальной на стира адам. Вечерний прасчет только раскоцают – патом придет. Зилой как сабака придет, галодный и бес денег. Давай-давай бистро садысь – жарган астыл сапсем.

Надо отдать должное – узбеки милый и хлебосольный народ. Если только у них последнее не отбирать.

Лечим душу вкусным жарганом и ведем неспешную по-восточному беседу.

– Калай – понравилась спецпадвал балянда таскать?

– Ну знаешь. Нормально. Пойдет. Время летит – не заметишь.

– Ти скора каленка свой уйдеш – я пайду спецпадвал таскать.

– Забудь. Не лезь в эти дебри, пацан. Да потом тебя самого скоро на этап дернут. Дай Бог в наш Пап или Таваксай, а то и в Каршинский концлагерн загремишь.

– Не. Я худо-хохласа вес сирокь тоштурма буду хадыть. Мой дядя прихадыл – начальник оперчасть майор Джумаев движеня правильный делаль. Баландер булдим ман. Баландер-да. Зона страшно сапсем. Не хачу зона. Балянда тиха-тиха раздам и псе.

– В спецподвале «тиха-тиха» не получится. Спалишься. Там нельзя долго задерживаться, как на минном поле. Оттуда либо на этап, либо в кичу, а после на этап опять же.

Не жадничай. Свой жарган и пачку «фильтр» в день на верху и так поднимешь. А больше и не надо чтобы срок сам мотался – поверь ветерану.

Значит через кум-отдел баланда утрясается, а? Понятной дело – через кого же еще. Может и мне тут тормознуться попробовать? Что она эта колонка? Свобода разве? Суходрочка одна. Я и в ТТ себя уже превосходно чувствую.

– Беспантоф эта. Начальник оперчасть майор Джумаев твой деньга тощщна вазмет. А тебя псе равно этап дернут. Ага. Твой режим другой – калонкя – на тоштурма тибя па закон долго держать нильзя. Камисий-памисий какой пиридеть – майор Джумаев сам движения патом делать будет. Не. Ти скора уйдешь. Сапсем скора.

– Твои бы слова да Богу в уши!

– Ие! Зачем вы урусы пра свой бог всегда пиляхой гяп гаварите. Пачему бога в уши? Зачем? Бог добрый у всех. А человек-зилой. Как в тоштурма. А к тибе тёлька твой свиданка зона перихадиль?

Приходила ли ко мне в зону на свидание моя «телка»?

Помню завезли меня в Уйгурсай, учреждение Уя 64 дробь32, и ко мне сразу же на двухчасовую свиданку примчались мама с Иришкой.

Мы с Иришкой конечно же не были расписаны – кто же знал – поэтому дали только двухчасовую свиданку, а не сутки в отдельной хате, как женатикам.

Я к тому времени уже отсидел в тюряге в ожидании суда и до этапа ровно год. Год в тюрьме это вроде очень-очень долго, а с другой стороны, первый год- наверное самый быстрый, событий много.

Заматерел за год, наблатыкался и страшно гордился собой что до сих пор живой и невредимый. Про баб забыл напрочь – с глаз долой как говорится..

И тут вдруг – Иринка моя – вся французкий парфюм, жопа обтянута джинсами Кальвин Клайн, как сердечко. Меня аж в краску кинуло – как пацаненка, что поймали подглядывающим в женский предбанник.

А мама все рассказывает, рассказывает какую-то ересь про соседей, да про работу, да про то как красиво переделали Фархадский базар.

А в хату все засовывают башку всякие свиданские нищеброды-попрошайки. Да заберите вы нахер весь этот мешок, поговорить только нормально дайте!