– Загар тебе к лицу, - замечает Хейл, стрельнув взглядом на мои обгоревшие плечи.

Теперь мой черед усмехнуться.

– Спасибо.

– И что же, крем от солнца больше не спасает?

– Иногда упрямство действует сильнее крема, - вспоминаю о том, как Эдвард осторожно намазывал целительной мазью мою спину, и становится тепло. Приятное воспоминание – залог хорошего настроения. Только с главой охраны я могу думать о позитивном исходе и искать хорошее в той яме, где мы все оказались теперь.

– А каким кремом пользовался ты? – чувствую долгожданное раскрепощение, задавая свой вопрос.

– В каком смысле? – глаза Джаспера поблескивают недоверием.

– Ты ведь был на Карибах, верно?

Недоверие сменяется хитростью, но в глубине взгляда, во всем лице, даже в позе, неожиданно быстро расслабившейся, царит успокоение.

– Ты очень догадлива.

Ещё бы. Улыбка становится шире. Я бы на его месте тоже не потратила четыре дня свободы даром.

– Все в порядке?

– Тебя это правда интересует?

– Если ты не хочешь отвечать, можешь этого не делать, - примирительно пожимаю плечами, удобнее устраиваясь на своем кресле. Приникаю лицом к мягкой спинке, вдыхая аромат холодной кожи. Даже он напоминает мне об Эдварде.

– В порядке, - чуть помедлив, кивает Хейл.

– И когда будем поздравлять папочку? – меня сегодня не остановить. Неожиданно проснувшееся желание разговора, причем на те темы, которые обычно не освещаются перед чужими людьми, пугает. Это обратная сторона истерики? Мое собственное выражение волнения?

– Когда он им станет, - без тени улыбки, сухо бормочет телохранитель.

Такой поворот мне не нравится. Ещё уйдет…

– Джаспер, извини, - виновато гляжу на мужчину, пытаясь показать, что вправду сожалею, - это не мое дело, я знаю.

– Вокруг уже не осталось чужих дел, Белла. Ничего страшного.

– Ты очень её любишь, - с долей смущения замечаю я, немного опустив взгляд.

– Так же, как и тебя мистер Каллен.

– Нет… - осекаюсь, пробормотав одно лишь первое слово. Сама себе качаю головой: эта тема точно не из лучших. Он ценит и дорожит. Но, по собственному же признанию, не любит. Что угодно, только не любовь. А другого слова я пока не придумала…

– Не говори глупостей, - хмыкает он, - если бы было по-другому, ты бы не смогла так свободно сидеть в кресле.

Машинально выпрямляюсь, оставляя холодную черную кожу в покое. Смотрю на главу охраны с удивлением, но вместе с тем – с интересом. Может, все-таки стоит?.. Вряд ли я что-то потеряю. Джасперу можно доверять. К тому же, он куда наблюдательнее меня: Хейл предложил дать Эдварду шанс ещё тогда, когда у меня к нему не возникало ни одной эмоции, кроме гнева.

– Может быть, я сама их вылечила? – надменно вопрошаю, оглянувшись на красную кожу.

– Разумеется, Белла. И всю спину тоже. Напомни, как долго ты занималась гимнастикой?

Его тон нельзя воспринимать равнодушно. При всем желании не могу сохранить прежнее напускное выражение на лице.

Смеюсь вместе с телохранителем, благодарно глядя на него. И за такие слова и за то, что он не дает мне скатиться в пустыню отчаянья. Когда нет рядом ни единого повода хохотать, а ты делаешь именно это, людям, подарившим такую возможность, становишься обязанной.

– Ты здорово разбираешься в людях.

– Я просто умею на них смотреть, - Джаспер ухмыляется, изображая жестами фокусника при этих словах, - на лице все-все написано.

– И что написано на моем? – изгибаю бровь, занимая прежнюю позу на кресле.

– Ты боишься, - ему не требуется для размышлений и разглядываний и секунды.

– Ты тоже…

Глава охраны чуточку, едва заметно, хмурится: смешливость в его чертах больше не задерживается.

– Когда я начну бояться своей работы, Белла, мне стоит оставить это место, - закатив глаза, сообщает он.

– Я не про это, - прикусываю губу, вздыхая, - за неё… за них боишься.

Джаспер щурится.

– Это хорошо, когда есть за кого бояться, - ничуть не смутившись, говорит он.

– Знаю… - взгляд сам обращается к моему ангелочку, а затем, убедившись, что он спит так же, как и прежде, крепко и спокойно, перекочевывает на стены. Деревья, парки, речки и озера, солнце и облачка… и ладошки. Отпечатки больших и маленьких ладоней, заполонившие собой всю стену, освещаемую скудным солнцем из-за матового окна.