Боль.

Ему больно – и морально, и физически.

Мы сможем когда-нибудь перешагнуть через оба этих составляющих его мучений? Или что-то всегда неотрывно будет следовать рядом?

И, что самое отвратительное, уверить малыша пока не в чем. Нечем успокоить. Мы не можем добиться банального телефонного звонка, что уж говорить о приезде столь долгожданного папы…

Под вечер Джерри, отказавшись от еды, заказанной Хейлом у той самой женщины, удивленной нашим поздним (и, похоже, единственным за последний месяц) заселением, уткнувшись личиком в подушку, плачет.

Прозрачные слезки, не сопровождаясь ни всхлипами, ни рыданиями, орошают его кожу, делая её ещё белее.

Справиться с ними не помогают и мои объятья. Похоже, он достиг определенной грани своего терпения.

Он больше не выглядит спокойным и умиротворенным. Он больше не улыбается, и в глазах не проскальзывает ни намека беззаботности.

Мы переместились в самое начало – отчаянье, что ничем не разогнать.

Джером даже не пытается говорить. Он молчит. Дыхание – и то почти не слышно.

Мне хочется позвать доктора. Хочется узнать, что с моим мальчиком, и дать ему лекарство, дабы стало легче. Во всех смыслах.

Но первый и единственный целитель, что может излечить его, отсутствует, и, похоже, не увидит своего ангела ещё очень долго.

Терпеть – все, что ему остается.

И все, что остается мне.

– Солнышко, - подвигаюсь чуть ближе к мальчику, поглаживая его подрагивающую спинку, - расскажи мне, почему ты плачешь? Ты так сильно испугался?

Невероятно глупый вопрос, Белла…

А хуже всего то, что ответ на него заранее известен.

Джером, даже не обернувшись ко мне, кивает. Маленькие пальчики сильнее стискивают наволочку.

– Тебе не нужно ничего бояться, мой маленький, - уверяю я, целуя светлые волосы, - я всегда рядом с тобой, Джаспер здесь… папа…

При упоминании отца Джерри вздрагивает, с силой зажмуриваясь. Он начинает дрожать сильнее.

– Папа тебя ото всех защитит. Он никогда нас не бросит.

Бросит. Бросил…

Мальчик качает головой из стороны в сторону, всхлипывая громче, и никаких слов не надо, дабы подсказать его ответ.

– Никогда, - уже увереннее повторяю я, обвивая малыша руками и прижимая к себе. Теперь его дрожь словно по невидимому проводу передается и мне.

В чем–в чем, а в этой правде я убеждена. Что касается защиты, что касается спасения – Эдвард будет первым, кто выйдет за нас на поле боя. И последним, кто с него уйдет.

– Где бы мы с тобой ни были, Джерри, - шепчу я ему на ушко, - папа всегда рядом с нами. Он любит тебя больше всех на свете. И я люблю. Очень-очень сильно… сыночек.

Впервые после Чили употребляю это слово, предложенное самим малышом, пусть и несколько робко, надеясь, что не перехожу границ. Быть может, после возвращения в Штаты он снова вспомнил об Ирине и снова считает слово «мама» исчадием Ада?..

Благо, мои опасения оказываются напрасны.

Мальчику, похоже, становится немного легче. Судорожно вздохнув, он поворачивается в мою сторону, смотрит своими большими глазками, смаргивая слезы. Говорит «спасибо». Доказывает, что это слово ему приятно слышать.

– Ну вот видишь, - я чмокаю его макушку, делая глубокий вдох, - все не так страшно. Не бойся. Ничего никогда не бойся. Никто не даст тебя в обиду.

Джерри верит. Дышит уже спокойнее. Мне кажется, даже малость расслабляется, удобнее устраиваясь в моих объятьях.

– Ты точно не хочешь покушать? – киваю ему на прикроватную тумбу, где до сих пор стоит поднос с тарелкой рисовой каши и с бефстроганов, - тебе понравится, если попробуешь.

Джером снова супится, снова поджимает губки.

«Нет», - ответ очевиден. Ну что же…

– Хорошо, - я соглашаюсь, не желая портить ему только-только малость выровнявшееся настроение, - тогда нам лучше поспать, а утром попросить сварить тебя овсянку. Ты ведь любишь овсянку, так?

Он несмело соглашается, покрепче приникая ко мне. Глубоко, тяжело и грустно вздыхает, закрывая глаза.

– Picollo angelo, - с нежностью бормочу, подтягивая к его плечикам одеяло, - все хорошо, слезки нам не нужны, нам не из-за чего плакать…

На миг последняя фраза воскрешает в памяти мысль что, быть может, и есть из-за кого… из-за кого… но я не пускаю её дальше допустимого предела. У Эдварда не было оптимизма, но была надежда. А у меня есть и то и другое – за это стоит поблагодарить Джаспера.

Все вернется на круги своя.

И папа вернется.

– И когда зацветут апельсины, весна придет, - напеваю маленькому ангелу последние слова из колыбельной мужчины, мягко улыбаясь. Теперь и сама верю. Во все.