— Я думаю, вы и откроете собрание, Алексей Федорович, тем более что весь коллектив жаждет познакомиться с вами.

Когда Голова занял председательское место и собрался по привычке постучать карандашом о графин, в комнате наступила такая тишина, какой не бывало ни в Научно-исследовательском институте, ни в Коммунальном отделе, ни где бы то ни было. Все взгляды были обращены к нему, режиссер спектакля сидел в напряженной позе, прицелившись авторучкой в блокнот.

Чувствовал ли волнение наш Голова?

Скорее всего, чувствовал. Обычно тексты выступлений ему писал Переселенский. Если предстояло выступить сразу в нескольких местах, листки раскладывались по карманам в определенном порядке. Таким образом, дело сводилось к тому, чтобы не перепутать карманы. Сейчас же он должен был выступить без бумажки, даже не зная, о чем говорить.

— Разрешите наше первое знакомство считать открытым, — сказал Голова и, вероятно, не знал бы, что сказать дальше, если бы его слова не были встречены громом аплодисментов. И почувствовав знакомую обстановку и какой-то неожиданный прилив сил, он уже совершенно спокойно продолжал:

— Разрешите ваши аплодисменты считать за принятие…

Тут он остановился, понимая, что говорит что-то не то, но почему-то снова раздались аплодисменты, после чего поднялся режиссер и, обращаясь к нему, сказал:

— Спасибо вам, Алексей Федорович! Поистине лапидарность вашей оценки важнее всяких пространных рассуждений. Мы рады, что спектакль вам понравился, что вы его приняли. — И повернувшись к другим, он продолжал: — Сегодня у нас большой праздник. Мы выпускаем спектакль, который, как вы слышали, принят народом и который впишет славную страницу в историю нашего театра. Я поздравляю весь коллектив с большой победой и желаю всем успехов в творческой работе и в личной жизни… ("Жаль — подумал Алексей Федорович, — успехов в труде и в личной жизни и я бы мог пожелать им… Ну да ладно, еще не раз встретимся…")

Потом, снова повернувшись к Голове, режиссер спросил:

— Может быть, у вас есть какие-нибудь замечания, Алексей Федорович, мы будем рады возможности выполнить их.

Алексей Федорович вдруг вспомнил про котенка и расхохотался, но, увидев испуганное лицо режиссера, объяснил:

— Хорошо бы котенка и в первом действии!

Он увидел, как несколько человек переглянулись между собой. Потом режиссер налил себе в стакан воду из графина, выпил и сказал:

— Мы учтем ваши замечания, Алексей Федорович.

О новом руководителе отдела искусств заговорили сразу, и, как всегда, мнения были самыми различными. Одни считали, что с его приходом в Периферийске начнется расцвет театра, что пусть он не хватает звезд с небес, но зато тонко чувствует, целиком доверяет творческим людям, чего нельзя было сказать о Покаместове. Говорили, что он человек смелый, не ссылается на всякие постановления и бумажки, любит актеров и даже прощает им некоторые слабости (актеры очень любят, чтоб им прощали некоторые слабости). Утверждали также, что Алексей Федорович человек эрудированный, но что он не тычет в нос свою эрудицию, оставаясь простым и доступным. Словом, говорили, как и обычно, то, что хотят видеть в новом руководителе, и то, что ему от этого желания и приписывают.

Другие считали, наоборот, что с приходом Головы в искусство работать будет труднее, что человек он тяжелый, во все любит вмешиваться и что уж лучше было при Покаместове, который, хотя и не понимал в искусстве, но зато ни во что не вмешивался.

А многим было вообще безразлично, кто руководит искусством в городе Периферийске; они ходили на драматические спектакли, оперетты и концерты, не задумываясь о путях их создания, прохождения и утверждения.

В столовой Научно-исследовательского института новое назначение Головы тоже вызвало споры. Глубоко порядочный считал, что это его настоящее призвание и что именно на этом поприще он себя покажет.

— Я убежден, — говорил Глубоко порядочный, — что именно в этой области, где все неопределенно, все зыбко и неточно, он и сумеет работать как следует.

Но Циник с ним не соглашался:

— Не скажите. На мой взгляд, уж если говорить о какой-то области, то приятнее всего было бы его видеть в области преданий…

Но как бы ни относились к новому назначению Алексея Федоровича Головы те или иные товарищи, в ближайшее время он должен был выступить перед работниками театра и кино и дать им указания, которые соответствовали положению в искусстве в те годы.

Алексей Федорович всегда питал особое пристрастие к цифрам, показателям и "некоторым данным". Статистика и была, вероятно, его настоящим призванием, ибо в этой науке отсутствует поиск, она точна и определенна, в ней нет ни рискованного эксперимента, ни смелого решения; она не признает ни гипотезы, ни предвидения, отвергает всяческие нюансы и тонкости. Не зная сомнений, она утверждает; не требуя образов и эмоций, она находит голый смысл каждого явления. Она выразительна, проста и деловита; иногда сурова, иногда жизнерадостна; наконец, она объективна, самостоятельна, беспристрастна, не требует от докладчика ни симпатий, ни осуждения.