Я смотрела на Эйдана, который изо всех сил пытался скрыть свое беспокойство и неуверенность в моем согласии сотрудничать и во мне самой. Его пальцы по старой привычке нервно постукивали по подлокотнику дивана, — единственное свидетельство смятения, вызванного желанием иметь то, что, как ему казалось, недоступно.

— Ты словно хочешь взять с меня обязательство работать в дальнейшем, ориентируясь на США.

— Ну, это один из факторов, Эстер, — мягко сказал Эйдан, взяв мою руку.

Я смотрела в его красивое серьезное лицо и видела, что намерения у него самые честные. Он хочет, чтобы все, что я создаю, высоко ценилось во всем мире. Темой моего искусства никогда не являлась я сама. У меня зародилось какое-то дурное предчувствие.

— Я хотел подождать и поговорить с тобой об этом в Лондоне, — продолжал он, — потому что это затрагивает наше будущее, но, думаю, нам лучше обсудить все сейчас.

Я молча ждала.

— Эстер, я хочу, чтобы мы переехали в Нью-Йорк и также хочу заняться этой новой компанией. Я хочу, чтобы наше будущее как-то определилось, чтобы оно было ясным и радостным. А больше всего я хочу, чтобы мы были вместе, занимались тем, что нам нравится, и чтобы я чаще виделся с Сэмом.

Я почувствовала, что над моей головой сгущаются тучи.

— Я не могу этого сделать, — сказала я. — Извини, Эйдан, но я никогда не уеду из Лондона.

Эйдан ошеломленно посмотрел на меня, потом закрыл ладонями лицо и судорожно вздохнул. Я не собиралась пускаться в объяснения, молча встала и вышла из квартиры.

Дойдя до проспекта, я услышала шум, затем возглас, за которым последовало еще несколько. Какой-то голос громко и четко выкрикнул:

— Еретичка! Сучка!

Остальные присоединились, скандируя:

— Эстер, вали домой! Эстер, вали домой! Эстер, вали домой!

Группа фотографов «желтой» прессы толпилась неподалеку от шумного сборища протестующих, размахивающих плакатами с изображением моего лица, перечеркнутого красным крестом. На одном из плакатов была сделанная красной краской надпись, каждое слово которой начиналось с заглавной буквы: «Богохульная Британская Сучка». Черт бы их побрал, подумала я, только этого мне сейчас не хватало. Я с трудом протиснулась сквозь толпу и нырнула в ожидавшую меня машину, надеясь, что они не последуют за мной. Я была страшно напугана, но затем с облегчением заметила, что никаких признаков погони не наблюдается.

Джо ждал у двери. Он быстро распахнул ее и втолкнул меня внутрь. В холле дежурили двое охранников. Несколько минут назад им сообщили по телефону об акции протеста, и они заверили меня, что ни один из протестующих не сможет пробраться в дом. Они также пообещали, что отныне будут охранять меня двадцать четыре часа в сутки.

Я пошла прямиком в спальню, легла на кровать и в темноте позвонила Эйдану. Он ответил не сразу, и его голос казался безжизненным. Я рассказала ему об инциденте, затем извинилась за свое поведение во время разговора и сказала, что мне нужно время, чтобы все обдумать.

— Мы встретимся в самолете в воскресенье, — спокойно ответил Эйдан. — И можем все обсудить там, или позже, когда вернемся домой в Сохо. Не надо так бояться будущего, Эстер. Все будет хорошо.

После того как он повесил трубку, я лежала темноте, прислушиваясь к раздававшимся то тут то там сиренам автомобилей, и вдруг поняла, что жду, пока одна из них прозвучит на нашей улице и машина остановится рядом с домом. Мне было неспокойно. Эйдан загонял меня в угол, требовал обязательств по слишком многим пунктам. Я оценила его предложение, и во многих смыслах оно являлось прекрасной моделью нашего будущего. Возможно, несколько лет жизни в Америке пойдут нам на пользу, позволят мне увидеть Эйдана на его территории и, наконец, сделают меня частью его мира. Он прав насчет того, что нам пора соединить свои судьбы. Проблема в том, что я не готова оставить Лондон, не говоря уже об Англии. Это мой дом, моя земля, и там мое сердце.

38

За несколько последних лет я повидала разные жилища, от квартирок поп-звезд на Холланд-парк-авеню до старинных дорогих особняков в Челси и Белгравии. Но когда машина остановилась перед домом Бена Джемисона в Манхэттене, я поняла, что ни одна лондонская резиденция с ним не сравнится. Роскошный дом девятнадцатого века блестел, словно его отполировали целиком — от кирпичей до строительного раствора. Девятиэтажный особняк, находящийся в самом завидном месте, восточнее Центрального парка, превосходил по ширине все стоящие рядом дома.

Дворецкий открыл массивную дверь и впустил нас внутрь. Традиционный холодный и чем-то напоминающий пещеру холл был похож на ультрасовременную модную гостиницу, только без приемной. С середины холла на второй этаж вела элегантная стеклянная лестница. На головокружительно высоких стенах висели абстрактные картины — де Кунинг, Ротко — которые просто терялись в великолепии обстановки. С потолка, в месте, где ожидаешь найти сверкающую люстру, свисали огромные движущиеся полупрозрачные разноцветные самолетики. Слева от лестницы стоял сине-желтый обелиск, по крайней мере двадцать футов в высоту, привлекая к себе внимание — но даже его не сразу удавалось заметить. Скульптура была выполнена Джеком Кином. Неудивительно, подумала я, почему вечеринка во вторник по поводу презентации журнала состоялась именно у него в галерее.