– Соседи.

Будущие отец и мать удаляются, они все дальше и дальше. Между нами десятки голов.

Эльвира вполоборота Серафиму:

– Чего это он отвернулся?

– Да бог с ним!

– Странный парень.

Меня глючит – сегодня я слышу все; обостренный, почти нечеловеческий слух.

– О тебе? – интересуется София.

Достала! Мрачно уставился на премудрость Божию:

– Софочка, ну, ей-богу!

Удивительное дело, София не обиделась. Не блеснули глаза, не зарделись щеки, не сделалось каменным лицо; внутри у молодой женщины ничего не пошевелилось.

– Обо мне.

– Ничего страшного.

Еще глупее. Я и не думал извиняться.

– Французский, пожалуйста.

Ловкие движенья рук:

– С кетчупом, с горчицей?

Прекрасный повод для теологического диспута – мелькнуло в уязвленном, непонятно чем оскорбленном мозгу:

– Используем апофатический метод – ни то, ни то.

Движенье на мгновенье остановилось, София посмотрела на меня каким-то иным взглядом, не принятым современной коммуникативной системой, неприличным в свете гуманитарных ценностей, где место гуманоида занял гуманист. Такое впечатление, что гуманиста (меня, гуманоида) облили состраданием, чтобы не чувствовался запашок.

– С горчицей.

Слышно, как голуби ходят по крыше, ходят и ходят, ходят и ходят.

В окошке показывается хот-дог.

Теперь, поедая сосиску, буду чувствовать себя каннибалом.

– Приятного аппетита.

– Спасибо.

Зачем-то пересчитываю сдачу.

На остановке? Нет. В магазине? Тем более. На лестничной клетке? Исключено. Копейка в копеечку. В детстве: сестрица Аленушка и братец Иванушка? Вряд ли. По телевизору?.. Вспомнил, где раньше встречал его! Ранняя осень. Золото солнца, золото листвы, золото куполов. Троице-Сергиева лавра. Тот же взгляд!

Не помню названье иконы.

Нужна аскеза, чтобы вся муть улеглась, пустыня дней на сорок, соблазн не на уровне голой задницы, а на уровне Джорджа Буша – править целым миром. Отказ от мира! Нужна маленькая победа над собой. Иначе что тут вспомнишь? Семь предыдущих рождений? Прекрасно. На что откликаться? Джавахарлал? Жозефина? Ричард Львиное Сердце, Ли Бо, Сенька Косой? Как тебя нынче зовут, Рабинович. Ты что, оглох?.. Петрович молчит.

Островок тишины. Семь или восемь кроликов жмутся на пятачке. Поднимутся воды и поглотят островок вместе со всеми рождениями.

– Ну и фиг ли, – спрашиваю у Джорджа, – фиг ли тут ты?

Принюхиваюсь к сосиске, приноравливаюсь. Горчицы София не пожалела. Б-р-р-р!..

Сучка завизжала как резаная. У-е-е!! Хот-дог шмякнулся об асфальт. Даже не думал, что Маруся может так визжать, стоит наступить ей на лапу.

– Живодер, – не оборачиваясь, прошипела женщина средних лет, – вешать таких надо! – И, ускорив шаги, почти бегом (очень смешно при росте метр пятьдесят и весе килограмм восемьдесят) – бегом, от греха подальше, стараясь сохранить инкогнито.

– Что я, специально, что ли? – скорее самому себе, чем той, что растворилась в толпе, в возрасте климакса.

Маруся скулит, держит переднюю лапу на весу, словно дрессированная: а ну, поздоровайся! покажи, как ты умеешь здороваться?

– Маруся! Ну, ты и… – подбираю слова чтобы не выругаться, – путаешься под ногами. – Наклоняюсь, подбираю разлетевшийся хот-дог. – Я не могу тебя подобрать! У меня нет выбора, как у тебя при виде сосиски. – Швыряю рыжей сосиску. Дворняжка воротит рожу, обиделась. Не нравится ей с горчицей. – Не могу, и все! – Делаю шаг, снова подбираю сосиску. Присев на корточки, вытираю горчицу о траву: между тротуаром и шоссе ничейная полоса – полтора метра вытоптанной бурой травы. Маруся, когда завизжала, прыгнула на газон; теперь, на ничейной полосе, нас было двое. – На, ешь! – протягиваю животному колбаску, с аппетитной желтой травинкой, прилипшей сбоку; Маруся колеблется. – На!.. – Слегка касаясь ушибленной лапой газона, ест с руки. Кокетка. Травинка дрожит на губах. – А как было бы хорошо: прихожу домой, ты встречаешь хозяина у порога, с тапочками в зубах. Или, когда припозднюсь, без тапочек сразу шмыг в двери, и прямиком на улицу, в ночь, по малой нужде. Но я никогда не припозднюсь, где бы ни был, я всегда буду помнить о тебе. Жуй!.. Утром и вечером мы выходим с тобой на прогулку: ты нюхаешь траву, гоняешь кошек, лаешь на голубей. В общем, все как в раю. Да и я становлюсь немного значительней, наблюдая тебя, ведь так?

Наверное, Маруся сумасшедшая. Не доев сосиску, собака цапнула меня за руку и бросилась на проезжую часть. Думала, я стану гнаться следом по тротуару? Идиотка! Что теперь? Делать уколы от бешенства? Сорок уколов в живот – пугали в детстве.

– Дура! – все, что хотел, прокричал ей в след.

Две небольшие ранки остались кровоточить на ребре ладони. Поплевав на них, продезинфицировав, приложил носовой платок; на платке появился размытый, не страшно кровавый след.

– Импрессионист, ты оставляешь кровавый след в искусстве!

Попробовал улыбнуться. Не вышло. Не хочется улыбаться, меня угнетают разговаривающие сами с собой, в их бормотании слышится ропот угнетенных.

– В рамочку, под стекло и на стену. – Плевать на угнетенных. Дышу где хочу.

– Люди, я смертельно ранен! – Протягиваю людям ладонь. – Я смертен, люди! Сейчас я паду ниц! – Никто не хочет улыбаться.

– Будьте прохожими!

– Клоун! – заводится здоровенный пешеход.

– Не обращай внимания. – Худая (90'60'90), почти некрасивая женщина хватает попутчика за рукав.