Но спрятаться не удалось.

В тот же день Никон столкнулся с Востреньких. Комсомолец приветливо поздоровался с ним:

— Здорово, Старухин! Как живешь, как дышишь?

— Живу...

— Поигрываешь? А как работа?

— Работа что? работаю помаленьку...

— А я думал, что ты в ударниках теперь.

Никону показалось что Востреньких насмехается над ним, и он обиделся.

— Не всем же в ударниках... Которые и в умных ходят.

— Но, но! — погрозил пальцем Востреньких, — шутишь! Оставь, не подходящее это дело. Рассказывай лучше, как дела.

— Рассказывать нечего... Дела, как сажа бела.

— Значит, зря сюда перебрался?

— Почему зря? — уклончиво ответил Никон. — Не худо мне здесь...

— Знаешь, зачем мы сюда приехали?

— Знаю.

— Будем, значит, соревноваться?

— Собираются тут которые...

— А ты?

Никон поморщился.

— Неужто всем в это соревнование путаться! Хватит и других!..

Сбоку поглядев на него, Востреньких укоризненно заметил:

— Еще ты, Старухин, не обломался?.. А Завьялова мне все твердила, что ты непременно теперь в ударниках ходишь. Спорить со мной хотела! Ты знаешь, она ведь тоже сюда командирована...

— Знаю...

— Да ты что, — рассердился Востреньких, — этак со мною разговариваешь, точно милость мне какую оказываешь? Ты уж лучше прямо скажи, что тебе неохота, я и перестану!

— Нет, я ничего... — стал оправдываться Никон. — Я ничего. Я рад со знакомым встретиться.

— Вижу я, как ты рад!.. Ну, пока. Увидимся еще. Ты с Завьяловой повидайся, она хотела...

Никону стало неловко после этого разговора. Он сам сознавал, что разговаривал с Востреньких неладно, не так, как нужно было.

Но во время разговора боялся он выдать себя, боялся, что заметит Востреньких его смущение, и потому грубил.

О Милитине, расставшись с комсомольцем, Никон вспомнил с неожиданной теплотой: — «Ишь ты! спорить хотела за меня!» Но и тут охватило его смятение при мысли, что девушка зря надеялась на его ударничество.

Поэтому, встретившись вечером возле клуба с Милитиной, он решил было говорить с ней так же хмуро и угрюмо, как и с Востреньких, но девушка сразу обезоружила его.

— Никша! — радостно кинулась она к нему, и в голосе ее дрожала ласка, теплая и непритворная. — Ты пошто же это похудел? Здравствуй!

Ее горячая рука доверчиво и стремительно протянулась к нему. Он взял ее, ощутил теплоту мягкой ладони и крепко сжал в своей руке.

— Здравствуй, Милитина!

— Не соскучился ты по нас? — заглянула девушка ему в глаза. — Весело тебе тут?

— Какой! — махнул рукою Никон. — Тошный здесь народ.

— А разве мало тут девчат? Поди, крутишь с кем?

Никон в неожиданном искреннем порыве положил Милитине руку на локоть, потянул ее слегка к себе и взволнованно сказал:

— Не кручу, Милитина, нет! Я даже и не разглядывал, какие здесь девчата.

У девушки чуть-чуть вспыхнули румянцем щеки. Она потупила глаза.

— Играешь ты... — не подымая глаз, тихо напомнила она. — Наши поминают твою гармонь...

Никона обожгло воспоминание о гармони. Холодок прополз по его спине. «Поминают! Считают самым лучшим гармонистом, а вот теперь здесь послушают Баева, и...»

— Вы сколько времени здесь пробудете? — спросил он, переводя разговор на другое.

— До послезавтрого. Нам ведь на работу торопиться нужно! Вот договоримся с вашими насчет соцсоревнования и обратно.

— Ну, тогда досвиданья! — заторопился Никон.

— Не зайдешь в клуб-то? — огорчилась Милитина. — Там обсужденье будет.

— Может, после... — неуверенно пообещал Никон. И они расстались.

Расставшись с Милитиной, Никон не знал, что делать. Его тянуло в клуб, хотелось побыть с девушкой, поговорить с ней, послушать ее ласковых слов, но было боязно появиться на людях, снова встретиться с Востреньких, увидеть насмешливый взгляд Полторы-ноги и других.

Нерешительно побродил он по темным широким улицам поселка, послушал вечерние шумы: затихающий крик ребятишек, обрывок песни, гул проезжавшего в стороне грузовика, и все-таки решился пойти в клуб.

Там было шумно и многолюдно. Никон пробрался в толпе в угол, где на высокой красной подставке белел большой бюст Ленина, и уселся на свободное место. Очевидно, скоро должно было начаться что-то в зале со сценой, куда проходили неторопливо шахтеры. Никон обвел взглядом стены и заметил плакат: