Шрифт:
36
Покойника выпустили. Баев сходил к следователю, сбегал еще кой-куда и договорился, чтоб мужика оставили в покое.
И дня через два Покойник вместе со Степанидой снялись с места и выехали из поселка. Перед отъездом Баев успел повидаться с дядей.
Дядя не глядел племяннику в глаза. Баев посмеивался и нарочно поворачивал голову так, чтобы Покойник мог хорошо разглядеть забинтованное место.
— Ну, дядюшка богоданный, угостил ты меня. На совесть! С чего это ты на самом деле?
Покойник насупился и тяжело засопел. Сбоку вывернулась Степанида:
— Об чем толковать!... Ошибся человек. Разве это он, это вино в нем бушевало!
— Вино, тово... действительно... — глухо покашливая, выдавил из себя Покойник.
— Вино, — прищурился Баев. — Ладно. Так и запишем. Ну, — круто повернулся он к Степаниде, — а ты что же сударушка, к этому делу парня безвинного приплетала? С умом или без ума?
Степанида воровато забегала глазами. Она посмотрела на Покойника, густо покраснела и невнятно что-то пробормотала.
— Эх, вы! — брезгливо поморщился Баев. — Бабье долгоязыкое племя! Треплетесь, суетесь зря и людям спокою не даете!
Расстался Баев с Покойником и Степанидой холодно. Уходя, он задержался на мгновенье у двери и без улыбки почти сурово и угрожающе сказал:
— Самое умное делаете, что выметаетесь отсюда... Самое умное!
Когда Никон узнал, что Покойник уехал и вместе с ним и Степанида, он почему-то почувствовал неожиданное удовлетворение. Ему вспомнились попойки у Покойника и как тот подговаривал его покупать водку и как помогала своему сожителю в этом Степанида. Вспомнилась работа в забое Покойника — легкая и вместе с тем неприятная. Вспомнился тяжелый и прячущийся взгляд Покойника и несвязная, затрудненная речь. И пришла неожиданная смущающая мысль: почему же вот с таким тяжелым человеком, плохим шахтером и ненадежным товарищем возжался Баев? Неужели только потому, что дядя он ему?
И Никон затаил в себе эту мысль.
37
Зонов не сразу поверил, что Никон не был замешан в нападении Покойника на племянника. Но доказательств участия парня никаких не было, а Баев уверенно и бесповоротно твердил, что парнишка ни в чем не виноват, и Зонов поверил.
Но был у него где-то в глубине души нехороший осадок от всей этой истории, и потому не по-обычному серьезен и почти строг он был, когда, повидав Никона, коротко посоветывал ему:
— Не подгадь. Нужно тебе держать свою линию правильно...
— А я в чем же неправильно? — удивился Никон, с тоскою сравнивая тон этого обращения Зонова с тем, как он разговаривал с ним по дороге из колхоза.
— Во многом. Не маленький.
— Знаю, что не маленький... А шпыняешь меня как пятилетнего... Сделал Покойник подлость, а меня зачем-то приплетали.
— А ты не понимаешь почему? — оживился Зонов. И, разглядывая хмурое лицо парня, сам ответил: — Потому, что рабочей, шахтерской закалки в тебе настоящей не имеется. На работе ты сдавал, с Покойником этим в пьянке участвовал, бузил. Вот отметка тебе и вышла. Одно к одному. И как какая промашка, прежде всего на тебя подозрение. На другого не подумают, который исправный и на черной доске не побывал...
— Я теперь туда не попадаю.
— Это, думаешь, не принимается во внимание? Совсем другой бы разговор пошел, коли бы ты, как в прошедшие месяцы, хуже всех оказывался. Ведь баба-то прямо про тебя показывала, что ты Покойника подучивал Баева бить. И все приметы выходили на тебя.
— Трепалась гадина!
— Конечно, трепалась, — согласился Зонов. — А в конце вот что я тебе скажу, Старухин: видим мы твое поведение и все замечаем. Пойдешь дальше, как вот в последнее время, вроде на воскреснике, хорошо! не пойдешь — засыплешься в какую-нибудь компанию трепачей и пьяниц...
Никон унес в себе глухое раздражение против Зонова. — «Нянька какая, подумаешь. То похвалит да по голове погладит, а то и за уши надерет!»
И, сравнив отношение к себе Зонова с тем, как просто и без всякой хитрости заговорил с ним о неприятном деле Баев, Никон почувствовал теплую приязнь к гармонисту. Эта теплая приязнь могла бы вырасти и стать прочной и крепкой, если бы не покалывала парня глухая, ноющая зависть.
В скором времени зависть против Баева на мгновенье ожила в Никоне ярко, но быстро погасла.
Баев оправился от раны, принялся за работу и однажды вышел на улицу с гармонью. В это время и Никон появился там со своим инструментом. Увидев Баева, Никон сделал попытку свернуть в сторону, но шахтер заметил его и закричал:
— Припаряйся, Старухин! Кати сюда!
Они очутились рядом, оба с гармошками, такие разные: высокий и подвижной Баев и приземистый, с немного кривыми ногами Никон. Баев подтолкнул Никона локтем, весело улыбнулся и скомандовал:
— Вали марш! «С неба полуденного»! Раз, два!