Шрифт:
К пастуху подошел Сеня Семиколенный и, желая побалагурить, приветствовал его обычным в таких случаях выкриком:
— Здорово, Афоня! Как поживаешь?
— А ничего, — пробасил пастух, поняв намерения Сени. — Видишь, время-то какое пришло для нашего брата: хоть песни пой, хоть волком вой!
По толпе прокатился смешок.
Афоня переждал смех и спросил Сеню:
— А ты как поживаешь, дядя Семен?
— Я-то? — переспросил Сеня и громко ответил: — А у меня только за тем дело и стало, что работы да хлеба не стало… А так ничего… живу!.. Живу, Якуня-Ваня!
— Ну, что ж! — басовито воскликнул пастух. — Это не беда, что нам с тобою есть нечего, зато всем мужикам теперь будет весело, мать честна!
Вновь прокатился по толпе легкий хохот.
И вновь Сеня спросил Афоню:
— А что это люди-то как будто неладное про царя говорят. Ты слыхал?
Афоня сразу ответил:
— Да вот говорят, что остер был топор, да на сук наскочил… и так зазубрился, что пришлось его выбросить.
Все поняли, о каком топоре идет речь, на какой сук он наскочил и кто его выбросил.
Вокруг опять засмеялись.
Кто-то из молодых фронтовиков крикнул:
— Ура, Афоня!
Но старики и богатеи заворчали:
— Перестаньте!
— Не озоруйте!
— Еще неизвестно… что к чему выйдет…
Дед Степан вступился за Афоню…
— А что он, Афоня-то, плохого сказал?.. Он человек известный — собой неказист, зато на миру речист. А про царя все говорят… Не один Афоня…
— Правильно, Якуня-Ваня! — пропел Сеня Семиколенный. — У Афони хоть мошна пуста, зато душа чиста!
Афоня поглядел на богатых мужиков и сказал:
— Знают миряне, что мы не дворяне… Я сегодня вроде как во хмелю, что хошь намелю, а вот завтра проснусь и начисто ото всего отопрусь! Так-то, мать честна!
— Верно, Афоня, — выкрикивали из толпы фронтовики, косясь в сторону недовольных богатеев и посмеиваясь. — Правильно, Афоня!
И дед Степан продолжал поддерживать пастуха:
— Хорошее да короткое слово и слушать хорошо, а под умное слово да под длинную речь и уснуть можно. А мы не спать пришли сюда…
Богатеи кержаки продолжали ворчать, поглядывая в сторону Афони и Сени.
— Вертят языком, что корова хвостом, прости ты меня, господи и матерь божья, — недовольно проговорил плешивый и седобородый старик Гуков.
Его поддержал такой же плешивый, но чернобородый и красный, как рак, Клешнин:
— А им что… голодранцам-то?.. Переливают из пустого в порожнее. Вы посмотрите: кто языком-то треплет? Голытьба… фронтовики…
Стоявший неподалеку от них мельник лукаво усмехнулся:
— А по-моему, кто ладно говорит, тот густо сеет, а кто хорошо слушает, тот всегда обильно собирает.
Чтобы показать народу, а главным образом умному и речистому мельнику, и доказать всем, что и богатые люди могут сказать меткое слово, осанистый и светлобородый кержак Оводов недовольно крикнул в сторону пастуха:
— Будет тебе, Афоня, балясы точить, пора и голенища к бродням строчить! Поди, сам понимаешь, что не все годится, что говорится.
Афоня смолчал.
Но мельник, не уступая Оводову, свое подтвердил:
— Меткое-то слово, Илья Герасимыч, все равно, что обух: иной раз в лоб не попадает, а сердце ранит!
Поглядывая в сторону кучки богатеев, Афоня махнул рукой и, обращаясь к мельнику, нарочито громко сказал:
— Ничего, ничего, Авдей Максимыч… Пусть старички поворчат! Я не спесивый, а они, видать, не понимают, что всякая сосна своему бору шумит…
— Правильно, Афоня! — вновь громко пропел Сеня Семиколенный. — Может еще случиться, что и богатый к бедному постучится, Якуня-Ваня!
Богатеи продолжали ворчать:
— Шутки шути, а людей не мути, — говорил Гуков.
— Умей пошутить, умей и перестать, — вторил ему Оводов.
Но на стариков и богатеев уже никто не обращал внимания.
Толпа разноголосо гудела. Только не заметно было ликования. Настороженно ждали белокудринцы приехавших из волости гостей.
Глава 20
Наконец из деревни вышли и направились поляной к мельнице гости. Их было трое.
В середине крупно вышагивал волостной старшина. Илья Андреевич Супонин — человек высокий и тучный, одетый по-городскому; рядом с ним шел сухонький, длинноволосый, седенький горожанин в широкополой шляпе и в белой сорочке — при галстуке; по другую сторону от старшины браво шагал рыжеусый солдат с двумя лычками на погонах, немного приотстав от них, шел староста Валежников с семьей.