— А приговор куда послали?

— Приговор здесь… у нас. — Мельник мотнул головой в сторону старосты, стоявшего на крылечке ветрянки, позади старшины. — Вон, у старосты должен быть…

Уполномоченный повернулся к старосте.

— Что же вы нам не показали? Покажите…

Староста крякнул и кашлянул:

— Кхы… Так располагал я, господа граждане: ни к чему это… Ну, а ежели надобно… получите! — и он полез рукой к себе за пазуху.

Все снова посторонились. Стоявшие в стороне бабы подошли ближе, смешались с рядами мужиков.

Через плечо солдата староста протянул уполномоченному листок измятой бумаги.

Уполномоченный развернул его, быстро пробежал глазами корявые строки и, улыбаясь, тихо проговорил:

— Это же замечательно!.. В глухом урмане… за тысячи верст… Сам народ… по собственной инициативе…

Отрываясь от бумажки, он окинул веселым взглядом толпу, смотревшую на него выжидающе, с затаенным вниманием, и громко сказал:

— Великолепно! Чудесно, граждане крестьяне!.. Ваш приговор свидетельствует о том, что царское самодержавие давно сгнило… само по себе… Мы теперь видим, что народ сам додумался до упразднения царской власти!.. Все хорошо в вашем приговоре!.. Одно неладно…

В толпе пролетел леший шорох.

Уполномоченный снова взглянул в приговор.

— «И вернуть законны и полны права… бывшему поселенцу… Степану Иванычу Ширяеву…» — прочел он и продолжал: — Понятно!.. Но, граждане крестьяне… на это вы не имеете права!.. На это уполномочено только Временное правительство и Всероссийское учредительное собрание… Никаких прав никому вы не можете давать, граждане крестьяне…

— А где же слабода? — закричал дед Степан, пробираясь к мельничному крыльцу. — Где правда?! Что же это, братаны, опять старые порядки, а?

— Неправильно! — прогудел из-под крыльев мельницы голос дегтярника Панфила.

И опять взвился над толпой тонкий, задорный голос Сени Семиколенного:

— Вот это слабода. Якуня-Ваня!.. Язвило бы ее, такую слабоду!.. Нужна она нам… можно сказать… как собаке пятая нога!..

— Граждане! — попытался снова заговорить старичок. — Разрешите…

Но плотная толпа мужиков и баб, возбужденная задорным выкриком Сени, зашарашилась и закричала десятками голосов:

— Неправиль-но-о!..

— Где сла-бо-да-а-а?!

— Не подчиняетесь миру?!

— Доло-о-ой!

Розовенькое лицо уполномоченного посерело.

Держась руками за балясину и покачиваясь, старичок пытался заговорить, но толпа бушевала.

Старшина махал картузом, старался перекричать мужиков:

— Граждане!.. Старики!..

Но никто его не слышал.

Толпа быстро разбивалась на отдельные группы.

Одни кричали:

— Постойте! Надо дослушать…

Другие отмахивались:

— Нечего слушать!

— Знаем, зачем они приехали!..

— За царскими налогами приехали!..

Бабка Настасья крутилась в толпе баб и подговаривала их уйти с этой сходки.

— Уходите, бабыньки! — говорила она. — Уходите!.. И мужиков уводите…

Бабы, размахивая руками, злобно выкрикивали:

— Лихоманка это, а не слабода!

— Уходите, мужики!

— Пошли!..

Мельник трепал по плечу деда Степана и тянул его от ветрянки, приговаривая:

— Не могут они, Степан Иваныч!.. Пойдем… Не могут!.. А ты не горюнься… Мир поставил… обчество… Пойдем, Степан Иваныч… Не горюнься… Пойдем!..

Дед Степан растерянно твердил:

— Что же это такое, братаны, а?.. Какая же это слабода?!

Мужики, бабы и парни грудились вокруг своих солдат и, кучками отходя от мельницы, возмущенно кричали:

— Не имеют права!

— Где слабода, мать честна? Где?

— Вон они зачем приехали… подати собирать!

— Опять война?! За что же мы кровь лили, Якуня-Ваня?

— Царя убрали, а господ вместо него поставили… Ловко придумали!

Больше всех надрывались Павлушка Ширяев и Андрейка Рябцов.

— Долой временных уполномоченных! — кричали они. — До-ло-о-ой!..

Городской старичок о чем-то горячо говорил старшине. А тот растерянно хлопал глазами и, пожимая плечами, разводил руки в стороны.

Рыжеусый солдат зачем-то сорвал с мельницы красный флаг. Размахивая им, он крикнул из последних сил вслед уходившим белокудринцам:

— Да здравствует свобо-да-а-а! Да здравствует Всероссийское учредительное собрание!

На его крик никто не обернулся.

Разбившись на группы, мужики, фронтовики и бабы свое кричали и, окруженные малыми ребятами, парнями и девками, все дальше и дальше уходили к деревне.