Митрошиха махнула рукой:

— Прости Христа ради. Настасья Петровна… Некогда…

И понеслась по улице к своему двору.

Бабка Настасья постояла, посмотрела ей вслед и, вместо того, чтобы идти домой, свернула на тропку, ведущую к гумнам. Шла, опираясь на клюшку, и думала о Параське. Жаль было девку. Злость закипела к внучонку непутевому. Обидно было, что не сумела научить его уму-разуму. Раздумье перекинулось на других баб и девок. Вспомнила и парней других. И всюду видела одно: тысячи девок тянулись и впредь будут без раздумья тянуться к мужской ласке, как ночные мотыльки к огню. И так же, как Параська, будут брошены и растоптаны. Ведь тысячи баб всю жизнь укромно оплакивали судьбу свою. И тысячи девок в кровавых муках и в одиночестве встречали свое материнство.

Кутаясь в Нагольную шубенку, прошла задами бабка Настасья к концу деревни и, мимо Афониной избы, вышла опять на улицу, направляясь к своему дому.

Из Афониной избы слышался отчаянный крик Параськи.

Обливалось кровью сердце бабки Настасьи. Хотелось ей войти в избу Афони и сказать Параське ласковое слово утешения.

Но боялась она, как бы Олена худым словом не встретила. Встревоженная и растерянная побрела к своему дому.

Сумерки над деревней сгущались. Но на улице было еще много народа.

На речке, близ прорубей, бабы судачили:

— Слышь, Митревна! Параська-то рожает…

— Какая? Чья?

— Да Афони Пупкова дочка…

— Што ты говоришь, девонька?

— Вот те Христос!

— Рожает?

— Рожает…

Солдатка Теркина сказала жене старосты:

— Слыхала, Арина Лукинишна?.. Параська Афонина рожает!

Арина Лукинишна хлопнула себя руками по ляжкам:

— Да неужто рожает?

Солдатка перекрестилась:

— С места не сойти!.. Сама слыхала от Митрошихи. Бабничает она, Митрошиха-то…

Арина Лукинична покачала головой:

— Ни стыда, ни совести нету… у нонешних-то… Догулялась-таки, потаскуха, прости меня, царица небесная…

Когда совсем стемнело, Митрошиха вернулась в Афонину избу и принесла с собой небольшой туесок.

Держась руками за изголовье кровати, Параська по-прежнему кричала:

— Ай-ай-ай!.. Ох, помогите! Ма-а-ма!..

Не спеша Митрошиха разделась, открыла туесок, осторожно вынула из него пяток запыленных куриных яиц и сказала Олене:

— Дай-ка, Оленушка, посудинку… вроде чашки хлебальной… Обмоем яички и водицей-то напоим ее… Глядишь, господь батюшка и поможет.

Олена взяла из кути большую деревянную чашку, налила в нее воды и подала Митрошихе.

Бабка обмыла в чашке яйца, а над водой долго шептала молитвы и крестилась.

Потом подошла к Параське:

— Ну-ка, мила дочь… испей…

Параська не сразу поняла, чего от нее требуют.

Только после того, как бабка повторила сказанное, она перевела на нее взгляд блуждающих глаз и открыла рот.

Бабка вылила ей в рот ополоски, приговаривая:

— Вот так… еще… еще… Теперь скоро… Господь доспеет… беспременно… Скоро… родишь ужо…

Но и после питья Параська продолжала мучиться и кричать.

Олена уже второй раз прибавляла сала в горевший на столе сальник. Афоня на печке выкурил уже две трубки.

А роды у Параськи не наступали.

Схватки продолжались почти беспрерывно.

В полночь встревоженная Олена обратилась к бабке:

— Что же это, Кудиновна?.. До каких пор она будет мучиться-то?

— До каких? — переспросила бабка и ответила: — А вот… ужо придет время… Созреет яблочко… само отпадет… Крепка она у тебя… И плод, видать, крепкой… Ждать надо…

Глотая слезы, Олена сказала:

— Да ведь измаялась она… исстрадалась…

Старуха свое твердила:

— Ничего… придет времечко… придет… Сама рожала — знаешь, поди…

Олена стала просить:

— Помогла бы ты чем-нибудь, Кудиновна!.. А?.. Уж отблагодарим тебя… по силе возможности…

Митрошиха недоверчиво покосилась на нее и, оглядывая убогую избенку, спросила:

— Чем ты отблагодаришь меня? Бедность у вас…

Олена ответила:

— Два полотенца есть у меня… новеньких… Параське берегла… Отдам тебе… Помоги уж, Кудиновна!.. Не оставь!

Бабка насторожилась.

— Ну-ка, покажи!.. Каки-таки полотенца?..

Олена достала из сундука две новых холстины, развернула их и подала бабке.

На печке заворочался и закашлял Афоня.

Бабка подержала в руках холстины, подумала и, обращаясь к Афоне, спросила:

— Не спишь, Афоня?

— Нет, — хрипло и недовольно прогудел Афоня.

— Слезай-ка поживей, — сказала бабка, завертывая холсты. — Беги к нам в избу… Разбуди моего Якова, попроси у него хомут.

Прокашливаясь, Афоня буркнул: