— Зачем тебе хомут потребовался?

— Иди уж, знай, — заворчала Митрошиха. — Дочка-то измаялась… Помочь ей надо… Беги…

Афоня спрыгнул с печки, быстро оделся и кинулся к двери. Митрошиха сунула ему холсты.

— Отдай это Якову… Скажи: Кудиновна, мол, послала.

Афоня ушел.

После него в избе долго стояло и не рассеивалось ворвавшееся облако холодного пара.

Параська ненадолго затихла.

В избе слышалось только бульканье кипящего самовара и сопенье ребятишек на полатях.

Через полчаса Афоня вернулся с хомутом.

Бабка сказала ему:

— Станови хомут на пол… Вот здесь, поближе к кровати… Вот так… Держи крепче… А ты, Оленушка, мне помогай…

Олена с Митрошихой подхватили стонущую Параську под мышки, сволокли с кровати, опустили на пол и стали продергивать сквозь хомут.

Бабка приговаривала:

— Господи, благослови… Господи, благослови… Спаси, скорбяща божия матерь… заступись… помилуй рабу твою…

Протащили сквозь хомут Параськину голову и плечи.

Но зацепились за гуж распустившиеся Параськины волосы. Параська вскрикнула. Афоня отцепил волосы.

А бабка сказала Олене:

— Ну теперь пошибче потянем, Оленушка.

Обливаясь потом, они потянули Параську.

Огромный живот Параськи не проходил сквозь хомут.

Бабка шептала Олене:

— Ну-ка, Оленушка… враз… Господи, благослови… Враз!..

И в тот момент, когда они с силой дернули Параську, а живот ее уперся в хомутину, изба огласилась истошным воплем Параськи:

— А-а-а-аа!..

На полатях проснулись и заплакали ребятишки.

Бабы готовы были еще раз дернуть, но Афоня остановил их сердитым окриком:

— Будет, мать честна!.. Загубите девку… Кончайте!..

Бабы остановились.

Митрошиха обиженно забормотала:

— Ну так что… можно и кончить… Не для себя стараюсь… Девку жалко…

Параську положили обратно на кровать.

Измученная и обессиленная, она лежала с закрытыми глазами и громко стонала:

— О-ох… О-ох… О-ох…

И вдруг опять, в приступе потрясающих болей, хваталась руками за изголовье кровати, судорожно вытягивалась и отчаянно кричала.

— А-а-ай!.. А-а-ай!..

Так, извиваясь и корчась, кричала она вплоть до рассвета. Бабка Митрошиха поила ее крещенской водицей с тенетами, собранными с божницы. Ничего не помогало.

Олена и Митрошиха долго и тревожно шептались. Потом Олена связала два грязных полотенца и продернула их через брус, поддерживающий полати. На вышине аршина от пола концы полотенец завязали крепким узлом.

Митрошиха передернула узел повыше, попробовала крепость полотенец и крикнула Афоне:

— Вставай, Афоня… Слезай с печки-то…

— Зачем? — сердито спросил Афоня. — Чего опять надо?

— Простить и благословить надо дочку-то, — сказала старуха. — Должно, за грехи перед вами не выпрастывает ее господь-батюшка… Слезай…

Простудно кашляя и сопя, Афоня слез с печи и, увидев подвешенные полотенца, удивленно спросил:

— А это к чему?

Бабка ответила:

— Подвешивать станем… Ничего не поделаешь… Помогать надо девке… А ты не мешайся… Становись… да благословляй…

Сердито фыркая, Афоня подошел к столу и взял в руку снятую Оленой с божницы почерневшую, засиженную мухами икону.

Олена и Митрошиха подняли кричавшую Параську и почти волоком подвели к отцу.

Перебивая ее крик, Митрошиха громко сказала ей в ухо:

— Проси у отца прощенья… Тогда поможет мать пресвята богородица… Господь-батюшка выпростает… Проси!..

Но ничего не понимающая Параська закатывала глаза и очумело выкрикивала:

— О-о-ой!.. О-о-ой!.. О-о-ой!..

Афоня перекрестил ее иконой.

Перекрестила и Олена.

После этого Параську поволокли к подвешенным полотенцам, продернули в петлю и, положив животом, опустили. Руки и ноги Параськи повисли, как плети.

И снова изба огласилась истошным воем:

— А-а-а-а-а-а!..

Опять рявкнул Афоня на баб:

— Сдурели вы… мать честна… Вынимайте!.. Загубите девку вконец…

Бабы подхватили Параську и проворно выпростали из петли.

Митрошиха приговаривала:

— Слава тебе, господи… Теперь уж выпростает господь… беспременно…